Зарисовки по Магистру

       — Давайте вернемся к прежним отношениям. — Сичень мягко улыбался и говорил безукоризненно-вежливо, словно сидит на официальном собрании, а не предлагает любовнику вернуть отношения обратно. Словно не жил никогда в своих личных покоях, никогда не потягивался сладко в чужой кровати, никогда не улыбался сонно и не целовал нежно, осторожно, словно Цзян Чэн — центр его маленького мира. Словно никогда не давал ему надежду на взаимность.        — Да, конечно. — Цзян Чэн спокойно кивнул и равнодушно отпил чай, повернув голову и смотря на гладь воды. Он не мог позволить Сиченю увидеть маленькую Бездну боли в собственных глазах, поэтому будет смотреть в сторону, пока не убедится, что все хорошо. На самом деле, хорошо не было.       Что ему делать со своими чувствами? Он наивно влюбился в Сиченя еще во время обучения в Гусу, а когда стал Главой и начал тесно общаться с ним — былые чувства вспыхнул новым огнем. И как-то раз они проснулись в одной постели, полностью обнаженные. Так и начались их странные отношения, которые Сичень хотел разорвать.       Нет, он имел полное право, в конце концов, они ничего друг другу не обещали и ни в чем не клялись, но все равно больно и иррационально обидно.        — Могу я узнать причину? — Вопрос вырвался раньше, чем он успел обдумать его. Дыхание застряло в груди в ожидании ответа, страшась его.       Нет. Не говори ничего. Молчи. Не надо. Я чувствую, мне будет больнее. Молчи. Прошу, не надо.        — Конечно, Глава Ордена Цзян. — Обращение полоснуло ножом по чему-то нежному и трепетному глубоко внутри, заставило втянуть резко воздух, постаравшись сделать это максимально незаметно. Словно и не было ласкового «А-Чэн», словно и не звал нежно, трепетно, до боли любимо. — Видите ли, я женюсь. Кстати, приглашаю Вас на торжество как моего ближайшего друга.       Мир покачнулся перед глазами, выдох застрял в груди, вспыхнув там огнем, а глаза широко распахнулись, не видя ничего перед собой. Цзян Чэн не знал, что может быть так больно. Предпочитал даже не думать, что с ним будет, когда великолепный Цзэу-Цзэнь решит женится. И вот, сейчас он сидит в своей любимой беседке, с человеком, которого любит до безумия, встречи с которым ждал с нетерпением, и разбивается на мельчайшие осколки.       Ох.       Кажется, ему впервые так больно. Надо будет сказать Вэй Ину, вот он удивится.       Немного истеричные мысли помогли вернуться в реальность, где он с негромким стуком поставил чашку на стол и осторожно встал, стараясь не покачнуться.        — Конечно, я буду на празднестве, заранее поздравляю вас и избранницу. А теперь прошу меня простить, мне необходимо откланяться. — Он с трудом подавил оправдание, мол, вспомнил про дела Ордена. Главы не оправдываются, а он теперь именно Глава, не любимый и даже не любовник, он больше не может затягивать их разговоры на часы и тихо признаваться в своих слабостях.       Стоило зайти в покои, как тело сотрясли беззвучные рыдания. Хотелось плакать и кричать, хотелось молить небеса сжалиться и вернуть время вспять, чтобы больше не любить, чтобы больше не верить. Он и сам не понял, в какой момент сжал в руке талисман Вэй Ина, его новую разработку. По его словам, сейчас сигнал передался брату, разгуливающему по Юньмен Цзяну, а значит, у него есть около пяти минут, чтобы что-то сделать.       Он успел только заставить себя начать вставать, когда дверь в покои распахнулась и влетел Вэй Ин, растрепанный, беспокойный, откровенно отчаянный. Он закрыл дверь не глядя, уже утягивая брата в объятия и тихо шепча, что он здесь.        — А-Ин, А-Ин, больно, так больно… — Он не называл так брата больше двадцати лет, почти забытое детское прозвище, которого он так стеснялся, неосознанно вырвалось наружу. — Никогда так не было, А-Ин, никогда.       Повторение слов, почти детское поведение — все это было тем, что он так отчаянно ненавидел в себе, жалком, расстроенном, тянущимся за теплом. Но Вэй Ин всегда принимал его, поэтому сейчас только сжал сильнее, позволяя говорить, шептать, срываться и почти кричать, а после вновь замолкать, роняя слезы на темные одежды.       Сейчас он позволит себе это. Сейчас он позволит себе быть слабым, маленьким и дрожащим от боли. Сейчас он будет плакать, тянуться к брату и крепко сжимать, тихо желая никогда больше не чувствовать. Только на пару часов, а потом он вновь будет Главой Ордена, храбрым и отважным мужем, равнодушным и гордым человеком, который никак не может кричать от боли из-за простого разбитого сердца.       Потом он встанет и твердо скажет себе перестать играть в эту ложь, перестать в нее верить, он твердо скажет себе успокоиться и идти вперед. И он пойдет. Он уже знает как, он умеет, когда-нибудь он точно сможет забыть Сиченя. А до тех пор он просто не будет даже смотреть на свои чувства, прячась от них далеко-далеко, будет игнорировать умоляющие взгляды брата и собственный крик, застрявший комом в горле.