Зарисовки по Магистру

       — Давайте вернемся к прежним отношениям. — Сичень мягко улыбался и говорил безукоризненно-вежливо, словно сидит на официальном собрании, а не предлагает любовнику вернуть отношения обратно. Словно не жил никогда в своих личных покоях, никогда не потягивался сладко в чужой кровати, никогда не улыбался сонно и не целовал нежно, осторожно, трепетно до сладкой боли в груди центр своего маленького мира. Он тщательно контролировал каждый вдох и выдох, ничем не выдавая то, что сердце сейчас пробьет ребра и займет свое законное место рядом с Ваньинем, что скулы сводит от улыбки, что каждый вдох приносит боль. Он смотрел, как его милый, очаровательный, абсолютно любимый Ваньинь соглашается и отводит взгляд, отворачиваясь от него, с каким-то мазохизмом желая продлить встречу, провести ее как и все предыдущие, долгие часы разговаривая обо всем подряд и уютно замолкая, когда тема себя исчерпала. Но он не смел.       Дядя настоял на браке, мол, нужен прямой потомок, а Сичень не посмел отказать. Нет, он мог бы, но он не хотел навязываться Ваньиню, он видел, что тот тревожен в их отношениях, что ему в последнее время тяжело даются какие-то прикосновения Сиченя, что он отдаляется. Сичень не посмел удерживать его рядом с собой, боялся превратиться в отца, единожды настояв на своем и забрав желаемое силой.       Потому что… Потому что он желал. Желал ласковых касаний, нежных поцелуев, сладких пробуждений в одной постели и уютных касаний невзначай. Жаждал этого до боли и крика, был готов отстаивать перед всем миром, но когда Ваньинь начал отстраняться, он не посмел давить и спрашивать. Он предложил вернуться к прошлому, вернуться к пустым взглядам на Собраниях, вернуться к сухим письмам по делам, вернуться к общению через посредников или через толщу равнодушия, чтобы никто не увидел трепетную, отчаянную, сладко-горькую любовь на дне зрачков, не услышал обожание и восхищение в голосе, не почувствовал ласки в прикосновениях.       Предложил вернуться к лжи и недомолвкам, которую они когда-то, много лет назад, разрушили одним сильным порывом.       Больно было до ужаса, страшно до крика, ноги подрагивали от волнения и он сделал шаг назад. Не вперед, к Цзян Чэну, не к их отношениям, не к теплу и уюту, который дарил Ваньинь одним своим взглядом, а назад, в пучину страхов и волнений, в затяжное болото «а что, если…», в горечь невозможности и давящее отчаяние. Он сделал шаг назад, испугавшись, потому что привык делать так — отстраняться, мягко и вежливо улыбаться, не позволяя привязываться к кому-либо, чтобы потом, когда эти люди уйдут, не стало так больно и страшно, как было, когда ушла мама.       Но, как оказалось, уходить тоже больно и страшно. Уходить, жаждать всем сердцем, чтобы остановили, забывая напрочь о том, что Цзян Чэн уважает чужие границы даже больше, чем необходимо, забывая о его собственных волнениях по поводу навязывания партнеру, забывая о трагедии детства Цзян Чэна, Мадам была весьма известна…       И вот сейчас он улыбается и решает дела своего Ордена, готовится к помолвке, обучает детей, проводит занятия с юношами, ходит на Ночные Охоты, которые (абсолютно случайно) проходят близко к Юньмэну. Чувствует, как что-то внутри с хрустом ломается, рушится на мельчайшие осколки, потому что нет, А-Чэна нигде нет, он не ходит на Ночные Охоты, не отвечает на вежливо-отстраненные письма, которые помощник Сиченя уже устал переписывать по десятку раз на дню, не появляется даже Вэй Ин, которого можно было бы расспросить об А-Чэне.       Сейчас он начинает осознавать, что это была ошибка, порожденная его неуверенностью. Сейчас он начинает понимать, что он поступил глупо, вместо нормального обсуждения разорвав отношения. Сейчас он боится вернуть их отношения, а потом сделать Цзян Чэну еще больнее. Он запутался, спит по несколько часов, нарушая режим и правила Ордена, но в ящике его стола лежит неотвеченное до сих пор письмо от его невесты с просьбой не соглашаться на помолвку, а рядом с ним — его собственное письмо А-Чэну с просьбой встретиться, чтобы объяснить, насколько он, Сичень, глупый.       Наверное, он бы так и продолжил метаться туда-сюда, не понимая, выбрать долг или свое счастье, а в итоге выбрал бы долг, потому что так надо, это привычно, за те дни счастья нужно платить. Но в один из дней в его покои ворвался муж брата, Вэй Усянь, тянущий за собой бледного, осунувшегося, откровенно больного Ваньиня. Сичень даже встать не успел — Вэй Усянь толкнул к нему Цзян Чэна и скинул чуть растрепавшийся хвост с плеча за спину.        — Надоели, что один молчит и страдает, что другой! Вы забыли, что вы пара и должны вместе решать проблемы, а не додумывать что-то самим? Цзэу-Цзюнь, что вообще за детское поведение? Сбегать вместо разговора? Вы Заклинатель или ребенок? А ты, Цзян Чэн, что за «Я знаю, что это бред, но не буду просить нормального ответа»? Почему вы оба вообще отказываетесь питаться и спать, доставляя неудобства не только себе, но и окружающим? Пока не поговорите нормально, чтобы даже не выходили! — Он окинул выразительным взглядом руки Сиченя, что привычно подтянули А-Чэна на колени, и Цзян Чэна, который также привычно, словно и не было месяцев разлуки, приобнял Сиченя за шею, чтобы держаться получше. Затем хмыкнул и вылетел за дверь, волна энергии оповестила, что их заперли с талисманом на двери.