Зарисовки по Магистру

      Он… Он попросил дать время. Он сказал, что должен все обдумать. Он… Он отсрочил казнь, продолжил пытку, но дал надежду и за это Цзян Чэн готов был ждать, сколько угодно.       Любить оказалось так больно, что он жалел, что полюбил. Любить оказалось так тепло, что он был готов вечность утопать в нежности к другому человеку. Поэтому он ждал. День. Два. Недели. Месяцы. Прошел почти чертов год, надежда уже почти истаяла, а он все еще приходил, надеясь получить ответ. Ждал от восхода до заката, иногда оставаясь на ночь, но неизменно возвращался ни с чем.       Первые недели он был окрылен восторгом, ждал с нетерпением и трепетом, воодушевленно возвращался потом и не терял надежды. Он думал, что Сиченю нужно время, что он еще не отошел от смерти Цзинь Гуаньяо, что он хочет обдумать все варианты. Но совсем скоро будет год, поэтому он лишь с усталой тоской смотрит на очередной восход и закат, с горькой улыбкой возвращается обратно и иногда бессильно падает на колени, моля перестать мучить, отказать уже, добить, чтобы не было так больно, чтобы не надеяться, чтобы убить уже наконец внутри себя ту слабую и трепетную надежду, уничтожить то теплое чувство, спасавшее его во время Аннигиляции. Надеяться оказалось куда больнее, чем любить.       Иногда его забирал Вэй Ин. Держал его крепко, до боли прижимал к себе, не давал утонуть в жалости к себе и заставлял делать обычные вещи — поесть, умыться, заплестись. Иногда сам купал его, одевал, заплетал, двигал его, словно куклу, но неизменно заставлял двигаться. Цзян Чэн был благодарен ему за это, отлично помня, что иначе он может просто… выпасть на несколько месяцев. Просто перестать вставать с постели, есть, иногда даже пить. Иногда глубокий вдох, сделанный для успокоения, заканчивался всхлипом и очередным витком истерики. Иногда он хрипло кричал в черные одежды брата, сжимал их до боли, пытался причинить боль себе, лишь бы не чувствовать, как внутри бьются хрустальные колонны и его самого погребает под огромными плитами несбывшихся надежд. Иногда бывали дни, когда даже дышать не хотелось.       Надеяться было очень больно. Очень больно было расставаться с этой надеждой, больно было смотреть, как рушатся те воздушные замки, которые ты, дурак, настроил. Больно до крика и невозможности сделать вдох. Он такой идиот. Знает же, что нельзя, знает, что запрещено, не смей, даже не думай, а все равно лезет, будто его просят. Знал ведь с самого начала, что не светит ему ничего хорошего и прекрасного, ничего такого, о чем он мечтал, а все равно посмел попросить о подобном. Как будто он заслужил.       Он обещал себе — в последний раз.       Больше не приду, он четко показал, что не нужен, больше не буду сидеть, смотреть, как движется солнце по небосклону и молча ронять слезинки на закате. Больше не буду тоскливо смотреть на горизонт, немо умоляя появиться наконец любимую фигуру в белом. Больше не буду горько улыбаться, одним изгибом губ кричать от боли, больше не буду сидеть до рассвета, тихо глядя на звезды и теша себя надеждой, что он просто опаздывает.       Он обещал, но каждый раз нарушал эти обещания, бежал как верная собачонка каждый гребанный раз.       Ни разу не пропустил. За весь этот год он ни разу не пропустил день, когда должен был ждать. Всегда откладывал все дела, забивал на самочувствие и настроение, просто шел на место и ждал. Как чертова псина, которых так не любил Вэй Ин.