Зарисовки по Магистру

      Надеяться очень больно. Понимать, что это пустая надежда и все равно никак не одергивать себя, позволяя глазам загораться и почти сразу тускнеть от слабого укола боли. Он почти неощутим, можно даже сказать, что его почти нет. По сравнению с выжигающей ревностью и оглушающей, болезненной нежностью он теряется, совсем не кажется важным.       Надеяться очень, очень больно. Сглатывать комок в горле, прикусывать онемевшие губы, растерянно улыбаться и с каким-то мазохистским удовольствием повторять те же ошибки. Боль незаметная, едва ощутимая, но она скапливается, перерастает в давящую боль за грудной клеткой и ломает изнутри, разрывает на части.       Надеяться было очень-очень больно, но он продолжал. Надеяться, что Вэй Ин бросит этих Вэней, встанет рядом с ним, будет верным плечом и вернется на «правильный» путь. Надеяться, что Сичень когда-нибудь заметит его и хотя бы немного, совсем чуть-чуть, одарит своим светом. Надеяться, что между ними будет не вот это все, а нечто большее, то, чего отчаянно желает его глупое сердце. Надеяться, что Цзинь Лин не обожжется, как он когда-то. Надеяться, что Вэй Ин, вернувшись, придет к нему и все наладится как-нибудь само, без его участия. Глупые, пустые, несбыточные надежды. Это так наивно, что даже смешно. По крайне мере, он так думал.       Но сначала Сичень обратил на него внимание и, пусть не как возлюбленные, а просто «друзья с привилегиями», но они были вместе. Потом Вэй Ин вернулся и прямо подошел к нему, честно сказав, что хочет снова попытаться. И он начал верить в свои надежды.       Даже когда Цзинь Лин, плача, уткнулся ему в плечо, он все еще надеялся. И когда тот, тихо всхлипывая, признался во влюбленности не просто в парня, а в члена Ордена Гусу, «сына» Вэй Ина и к тому же не только в него. Тогда Цзян Чэн наконец осознал.

Судьба чертовски любит шутить.

      Как он повторял судьбу матери, любя не того человека, так и Цзинь Лин полюбил тех, кто вряд ли когда-нибудь станет полностью его. Вот только постепенно все нарастало. Мама любила мужчину, влюбленного в другую женщину. Он, ее сын, любил мужчину, Главу чужого Ордена, который никогда не сможет стать его. А Цзинь Лин, внук знаменитой Паучихи, его собственный племянник, любил тех двоих, что никогда не смогут стать его, как минимум потому, что правила Ордена, мать его, запрещают. Судьба, наверное, плакала от смеха, глядя на их семью. И в благодарность решила сжалиться.       Поэтому он старался не надеяться больше. Не надеяться, что А-Лину, его любимому племяннику, почти сыну, ответят взаимностью. Не надеяться, что ему отдадут лобную ленту — нет, что вы, он не настолько наглый. Не надеяться, что Вэй Ин перестанет говорить, словно он, Цзян Чэн, хрустальная ваза.       Хотя нет, Вэй Ин, один раз получивший подзатыльник за это, перестал говорить осторожно и вновь молол языком, как помело. Они решили, что будут пытаться вместе. Будут стараться вместе проживать ту боль, которую когда-то скрыли.       И начали с самого сложного простого. Вэй Ин честно постарался ответить на вопрос пьяного Цзян Чэна, когда он влюбился в Лань Чжаня.        — Наверное, еще во время обучения в Гусу. Он был моей полной противоположностью, весь такой правильный, прямо бесит. Но так ярко реагировал, когда я шутил, что у меня просто не получалось остановиться. Правда, потом началась Аннигиляция Солнца, поэтому обида и страх говорили за меня. Да еще и Тьма захватывала мое тело, говоря и действуя за меня. А потом, после вселения в это тело, неожиданно выяснилось, что он ждал меня, так что я не устоял. — Вэй Ин легко улыбнулся, наклонив голову к плечу.        — Фу, какая мерзость. — Цзян Чэн скривился, словно лимон съел.        — Ой, да ты сам спросил!        — Я уже пожалел об этом!        — Ну ладно, а когда ты влюбился в Сиченя? — Вопрос, заданный шутя, ударил под дых, выбил из головы приятную дымку алкоголя, свернулся болезненным узлом в груди. — А-Чэн?        — Ты… Как? — Цзян Чэн проигнорировал встревоженный вопрос, хрипло задавая свой и встречая непонимание в чужих глазах.        — Ты волновался за него, у тебя взгляд был точь в точь как у Лань Чжаня, когда я делаю что-то опасное. Ты боишься его потерять, словно он самое ценное, что у тебя есть. — Вэй Ин всегда знал, чувствовал, куда надо смотреть, чтобы увидеть настоящее. На сжатые кулаки или болезненный излом бровей, на поджатые губы или волнение в глазах. — Нет, А-Чэн, ты никогда не смотрел так на меня или Цзинь Лина, так что можешь не говорить, что он для тебя как брат.