Зарисовки по Магистру

      Их отношения, если можно так сказать, начались спонтанно. Сичень немного выпил — по законам жанра перепутал их чашки и вместо чая выпил крепкого вина, не один сосуд которого Цзян Чэн выпил, словно воду. Цзян Чэн, как оказалось, был слишком слаб к такому Сиченю — открытому, яркому, живому. Забавному, уютному и… Родному. Цзян Чэн, как оказалось, влюбился без памяти. Цзян Чэн вот это новость был ненужен. Опять. Его чувства были не нужны Сиченю, они были для него обузой, лишним грузом на шею тонущего. Поэтому он молчал. Но вот Сичень облегчать ему задачу, видимо, не собирался.       И Цзян Чэн не испытывает угрызения совести за тот вечер. Ложь.       Потому что Сичень сам потянулся к нему и поцеловал. Потому что он сам попросил его об этом. Потому что Сичень был пьян, это ты его споил, как смеешь оправдываться…             Но с тех пор начались их «отношения». Простые, но немного странные для Сиченя и болезненно необходимые для Цзян Чэна. Они просто трахались. Когда Сичень был на грани, когда ему хотелось понежиться и получить необходимую ласку, когда Цзян Чэн был слишком взвинчен и напряжен, когда все вокруг раздражали и выводили из себя. У них не было особенного предпочтения, оба любили как грубо, чтобы наутро ходить было больно, так и нежно, чтобы задыхаться от ласк, чтобы долго, почти часами заниматься прелюдиями, а потом долго и с упоением заниматься любовью. У них не было постоянного «верхнего» и «нижнего», они менялись в зависимости от настроения, обстановки, самочувствия и желания. Они никогда не говорили друг другу что-то вроде «Я люблю тебя» или «Не уходи». Не показывали другую, честную сторону, не стремились быть понятыми. Использовали друг друга для сброса напряжения.       Хотя Цзян Чэна ломало от этого. Его сминало, уносило далеко в океан боли от холодного равнодушия в глазах напротив. В груди почти каждое утро что-то скреблось, тяжело и глухо, словно сердце, совсем уставшее бороться, подавало сигналы — я еще тут, я еще живо. Цзян Чэн думал, что лучше бы умерло.       Цзян Чэн никогда не простит ни себе, ни этому ублюдку Гуанъяо тех событий. Никогда не простит себе ту удушающую беспомощность, абсолютно отвратительную надежду на Вэй Ина, который тоже, черт возьми, не железный. Никогда не простит Цзинь Гуанъяо А-Лина, выросшего в одиночестве и вечных придирках. Смерть сестры, такой необходимой ему, такой несчастной после потери мужа. Свой собственный ужас, когда на Сиченя бежал живой мертвец, а он ничего не мог поделать. Он никогда не простит ему свои эгоистичные надежды, оказавшиеся разбитыми после его действий. Этот ублюдок даже умереть не мог нормально, втянул в это Сиченя, заставил его, Цзян Ваньиня, сойти с ума от собственной беспомощности, когда почти забрал с собой на тот свет любимого им Сиченя.       Никогда не простит ему то, что он сделал с ярким, уверенным в себе Главой Ордена. Он никогда, никогда не простит ему потухшие глаза, едкую горечь в словах и заторможенность в действиях. Не простит уединение, в котором тот спрятался, не простит свое отчаяние, не простит, не простит, черт возьми.       И себя он тоже не простит. За повторение ошибок, за безумную надежду на Вэй Ина, за воздушные замки, которые настроил и в которые поверил. Никогда не простит себе, что так глупо полюбил Сиченя, в упор отказываясь замечать, что касаться налобной ленты Сичень ему ни разу не позволил. Что так наивно поверил в это мягкое, уютное, почти забытое им ощущение счастья. Что он забыл, как все закончилось в прошлый раз.       Вот.       Опять те же ошибки, те же крики в подушку, те же слезы в знакомые черные одежды, те же объятия брата, та же боль и та же пустота. Единственное, что отличается — знания Цзян Чэна. Теперь он знает, что после слез наступает пустота и как бы долго ты не плакал, в итоге все равно наступит пустота и отупение. Теперь он знает, что после оглушающей боли, отчаяния, наступает провал в памяти, заканчивающийся паникой в глазах Вэй Ина. Теперь он знает, что после долгого-долгого крика, сорвавшегося с сухих губ, долго болит горло, но почти не болит сердце. Теперь он знает, что время, несмотря на все рассказы, не лечит. Теперь он знает, что привыкнуть к боли можно, что можно не обращать на нее внимание, отодвинуть в дальний угол и успокоиться до следующего срыва, до следующей истерики. Стоит только подождать, когда пройдет первая волна, самая оглушительная, самая невыносимая волна боли, от которой не скрыться и не спрятаться, которую нужно пережить, выплакать в родные объятия, сорвать горло криком и потом спокойно отставлять эту боль, закусив губу до крови. Теперь он это знает.       Сичень не знает. И некоторые близкие знающие об их «отношениях», очень беспокоятся за Сиченя, нарушая покой (ха-ха, смешно) Цзян Ваньиня. Они приходят к нему и просят помочь, а он, как последний дурак, срывается в Облачные Глубины, к пустым ореховым глазам и болезненному равнодушию. Возвращается истерзанный очередной порцией соли на незажившие раны, не успевшие даже немного затянуться. Он не успевал привыкнуть к боли, как его добивали еще порцией. Вэй Ин отговаривал его от поездки каждый раз, знал, что Ваньиню будет больно, не хотел боли для брата. Но тот лишь улыбался губами, не задевая глаза, и тихо спрашивал, сможет ли он уйти от Лань Чжаня, когда тому плохо, даже если самому больно от его присутствия. Вэй Ин замолкает, провожает его встревоженными глазами, но молчит. Знает, что не смог бы поступить иначе на его месте.       Но такой Цзян Чэн выглядит очень, просто до безумия неправильно. Тихий, замкнутый, отчаявшийся. Правда, таким его видит только Вэй Ин, да Цзин Лин, с боем прорвавшийся в цзинши дяди. За пределами своих покоев он мастерски строит из себя гордого и непоколебимого главу, обеспокоенного состоянием друга. Хотя уже через неделю Вэй Ин заставил брата взять перерыв, остаться в своих покоях, успокоиться и выплакать едкую ревность. Вэй Ина тоже немного обучали, как будущего ближайшего слугу и советника, поэтому он взял на себя управление Пристанью Лотоса. Самым сложным, пожалуй, было завоевать доверие людей. Как бы Цзян Чэн это ни отрицал, его сильно любили в Пристани и поэтому появление Вэй Ина, из-за которого их глава не раз просыпался посреди ночи, было воспринято враждебно. Но Вэй Ин не был бы Вэй Ином, если бы не смог завоевать их расположение.