Зарисовки по Магистру

      Цзян Чэн не считает свое тело привлекательным или красивым. У него много шрамов, кожа грубая от отсутствия заботы, он самый обычный воин, прошедший через страшные битвы едва ли живым. Ему не сильно нравится обнажаться и поэтому при купании он отсылает всех слуг, не оставляя ни единого, сам моется и одевается, не позволяет никому увидеть себя хоть немного более обнаженным, чем в повседневной жизни.       Но Сичень другой. Сичень смотрит своим теплым, невероятно ласковым взглядом и все границы рушатся. И когда в первый раз Сичень потянулся к его поясу во время поцелуя, чтобы раздеть Цзян Чэна, того аж подбросило на постели, он оттолкнул Сиченя и долго пытался отговорить его. В итоге они сошлись на том, что красота в глазах смотрящего и что ничего страшного не произойдет. А ещё Цзян Чэну предложили поменять роли и сперва Сиченю, а не ему, раздеться и позволить исследовать чужое тело. Они оба прекрасно понимали, что перед тем, как переходить к чему-то большему, нужно сначала понять чужое тело и узнать, что нравится больше — они это обсуждали. Долго и смущенно, но все еще серьезно.       И так Цзян Чэн оказался на коленях Сиченя, осторожно прикусывая кожу на шее и проводя рукой по соску, с восторгом слыша, как чужое дыхание сбилось и Сичень явственно подавил стон. Это действительно увлекало — узнавать чужие чувствительные места и видеть реакцию на свои прикосновения, свои действия. Но уже через несколько вечностей минут Сичень отстранил его дрожащими руками и таким же подрагивающим голосом предложил поменяться. Честно говоря, Цзян Чэну не хотелось. Было страшно, что его кожа слишком грубая и не чувствительная, что из-за этого его тело не отзовется на прикосновения, а Сичень. разочаруется в нем, как разочаровались все остальные. Было страшно отдавать контроль и, возможно, обманывать своей реакцией, чтобы не разочаровать Сиченя. Было страшно услышать после этого «Давайте вернемся к прежним отношениям», потому что он, несмотря на все свои старания, уже привязался настолько, настолько впустил Сиченя в свое сердце, что отпустить его можно будет только отдав вместе с ним свое сердце — разломанное на куски и сотни раз склеенное воедино, такое горячее и глупое, что влюбилось в Сиченя ещё во время обучения.       Где-то в глубине души он был уверен, что это произойдет обязательно, поэтому его до неприлично громкого стона поразило первое касание Сиченя. Глаза широко распахнулись, в шоке глядя на чужую довольную улыбку, мурашки табунами скакали по коже, а изо рта вырывались невразумительные звуки непонимания, потому что как так. Следующее осторожное касание заставило втянуть в себя воздух и прикусить губу, чтобы издавать меньше звуков, хотя он был уверен, что прикосновение к шраму будет неприятным или неощутимым.       В общем, как выяснилось, грубая кожа Цзян Чэна оказалась невероятно чувствительной, настолько, что он упал в забытие буквально через пару минут прикосновений Сиченя. А еще спустя пять — кончил, несмотря на то, что самого члена Сичень еще ни разу не коснулся. Поэтому когда он, все еще дрожа, очнулся на коленях у Сиченя, краской залило по самые уши, а лицо само собой уткнулось в шею Сиченя, прячась там от его низкого, довольного смеха.