Зарисовки по Магистру

      Это было спланировано. Абсолютно осознанно и хладнокровно.       Цзян Чэн правда случайно узнал о том, что Лани пьянеют с одной чаши, буянят, выпуская все, а на утро не помнят ничего. Он не хотел этого знать, но Вэй Ин не спрашивал, когда делился подобным. Поначалу его мозг автоматически отфильтровал это, потому что это Вэй Ин, и Цзян Чэн еще не настолько смел, чтобы знать все. Но потом, позже... Это ударило молнией. Осознание пришло так неожиданно, что он завис на пару секунд, пытаясь понять, почему это "открытие" так удивляет. А затем начались фантазии. Они смущали, заставляли испытывать вину и ненавидеть самого себя за одну только мысль об этом—       Но он хотел. Он так сильно этого хотел, что начал планировать. Он знал, что это аморально, неправильно, абсолютно неприемлемо. Он честно планировал после этого продолжать избегать Цзэу-Цзюня как только мог, но... Он так долго любил его. Так долго и так отчаянно хотел ласки, что просто не мог не воспользоваться шансом.       Поэтому план медленно пришел в действие. Аккуратная встреча на охоте, предложение выпить чаю, когда остановились на одном постоялом дворе, плавная замена чужой чаши с чаем на вино, будто случайная... И Сичень, как и ожидалось, уснул. С одной чаши, даже смешно немного.       И вот этот шанс, шанс наконец прикоснуться. Сесть рядом, почти соприкасаясь одеждами, пробежаться пальцами по чужим рукам, пропустить прядь волос в руке, благоговейно тронуть кончиками пальцев лицо. В восхищенном оцепенении проследить, как открываются чужие глаза и, не сдержавшись, выпалить все. Что влюблен так давно, что так хочет коснуться, что аж пошел на подобное, что счастлив быть так близко. Прийти в себя и, виновато закусив губу, попросить погладить по голове, умолять, говорить, что уйдет после этого, что правда больше не будет, никогда, даже не заговорит без важного дела. У Цзян Чэна было ощущение, что это он пьян, а не Сичень, его так кружило на волнах восторга, так поднимало на пузырьках радости, что даже пресловутая гордость заткнулась.       Он был так отчаянно влюблен, так ничтожно нуждался. Так сильно жаждал, что когда Сичень потянул вниз, под себя, а после, почти сразу же, потянул снова - за пояс, он даже не понял. Не сразу осознал, чего хватило почти раздеть его полностью, лишь после этого ужом выскользнул из чужих рук, зардевшись по самую грудь и заполошно бормоча, что не хочет такого, пока Сичень пьян, не в себе, не любит его также оглушающе сильно. Сорвавшимся голосом еще раз попросил погладить по голове, если нельзя, так сильно нельзя, просто помотай головой, или скажи, я все приму, правда, это не обязательно, я вовсе не нуждаюсь в этом...       Той ночью он вскоре вышел из дверей, оставив за собой мечту, спрятанную в ночи, Сиченя, которому пришлось помочь уснуть, и запирающие с заглушающими чары. Той ночью он вышел все с той же идеальной прической, сладким сном, ставшим явью, и без сердца. Он оставил его там, безвозмездно подарил его Сиченю с колокольчиком их Клана. Сделал вид, что обронил. Сделал вид, что это не важно. Сделал вид, что даже не заметил.       Он не часто вспоминал эту ночь, спрятал ее в самом уголке, закрыл в сундучок, чтобы пылью не покрылась, и лишь изредка, осторожно, доставал и любовался. Трепетно лелеял каждое мгновение, каждое касание, каждый взгляд. С отчаянной нежностью подмечая, что тот Сичень, ночью, был таким растерянным, по сравнению с его всегда сдержанным видом. Он бережно брал в ладони это воспоминание и возвращался в него, словно наяву чувствуя чуть грубую текстуру ладоней, шелк волос, бархат скул. Словно наяву чувствуя жар чужого тела, как ладони небрежно, торопливо раздевали его, распахивали его одежды, добираясь все ближе, как кровать упруго пружинила, когда он упал на нее.