Зарисовки по Магистру

      И он уходит. Такой красивый, невыносимо яркий, словно смотришь на солнце, на самое жаркое пламя. Уходит к другой, они не любят друг друга, но так надо. Они не любят друг друга, но так даже лучше. Они не любят друг друга, но у них впереди годы. Годы, когда Цзян Чэн будет далеко. Годы, когда они будут видеться только на собраниях. Годы, за которые любовь Сиченя, такая нежная, такая трепетно обволакивающая, угаснет и вновь разгорится к другой.       Цзян Чэна ломает с этого. Он чувствует, как что-то внутри мелко дрожит, как глаза печёт, а в горле собирается ком. Цзян Чэн давит ногтями, Цзыдянем, сильнее в ладонь, чтобы больно, чтобы не забываться. Давит языком на нёбо и глубоко вдыхает, поднимая голову к небу. То, словно благословляя союз Сиченя и той девушки Цзян Чен не может, не хочет звать ее по имени—, безоблачно и ярко. Хотелось плакать. И немного умереть.       Он сам подтолкнул Сиченя, сам предложил разорвать эти их глупые, такие трепетные отношения. Он сам, первый позвал на встречу и обговорил, что брак лучше, чем их неопределенность. Он сам сломал себе руки и задушил слова в горле. Сам заковал себя в цепи, лишь бы его любовь была свободна. Не изменился даже спустя годы.       Когда-то давно он давился, задыхался, молчал. Когда-то давно он бросал упрямый взгляд исподлобья и сжимал зубы. Покрепче, чтобы не сорвалась с губ позорная, нелепая мольба. Когда-то давно он кусал губы в кровь, добавлял больше льда в воду, сбивал руки на тренировках в кровь и гематомы. Когда-то давно он так сильно любил, что приходилось ломать себя, лишь бы не мешать.       Когда-то, совсем недавно, его застали врасплох чужие теплые руки, внезапно обхватившие его, грубые и холодные. Когда-то, совсем недавно, его захватили эти яркие, теплые, наполненные смущением и надеждой глаза. Когда-то, совсем недавно, ему признались в симпатии. Сказали, что влюблены. Сказали, что хотели бы попробовать. Сказали, что... Что Цзян Чэн прекрасен, и он растаял.       Растёкся лужицей по деревянным мосткам под ними. Нелепо как же глупо, Небо кивнул, ошарашенно позволив сорвать с приоткрытых губ первый, робкий поцелуй.       Когда-то, почти вчера, он аккуратно касался чужой руки, осторожно отслеживая реакцию, видя покрасневшие уши и заполненный радостью взгляд. Сегодня он отходит назад, не дает себя коснуться и старается даже не смотреть в ответ, боясь увидеть реакцию. Когда-то, почти вчера, он, зажмурившись, как дитё, позволял покрывать свое лицо поцелуями-бабочками, чувствуя теплое счастье в груди, искристым смехом вырывающееся из него. Сегодня он моргает часто, смотрит вниз и куда-то вправо, невидящим взглядом ловя траву и какие-то цветы, чувствуя, как что-то внутри хрустит и надламывается, перекрывая воздух, не давая сделать вдох. Когда-то, почти вчера, он, все еще не веря в свое счастье, поглаживал робко чужое лицо кончиками пальцев, чувствуя почти обжигающие ладони на талии, горячие скулы и мочки ушей кончиками пальцев, натяжение и складки кожи, когда Сичень не выдерживал и начинал смеяться. Сегодня он чувствует, какие у него холодные ладони и какими пустыми они ощущаются, чувствует, как всегда плавные линии на Цзыдяне почти царапают ладонь, как ногти впиваются в плоть, а кулаки нещадно дрожат.       Он и сам дрожит. Весь, изнутри. Внутри что-то рушится и грохот от падающих стен и колонн заставляет его дрожать. Цзян Чэн не уверен, что предпочел бы узнать, каким будет его мир после, но у него нет выбора.