Атом порока

Отеческими движениям Щербина похлопывал по плечам сотрудников ГЭС, смятенных ожиданием неизвестности. Легасов же, раздраженный похлопываниями чиновников, продолжал высчитывать возможные варианты решения задачи - его натренированный извилистый мозг непрерывно упирался в нехватку данных. Натянутая плоть палатки всколыхнулась - внутрь проник облаченный в резину силуэт, с краев которого капал маслянистый раствор. Из недр противогаза донесся возбужденный, но неразборчивый рапорт: генерал Титовских буквально захлебывался новыми сведениями о серьезности положения на станции. Защиту-то снимите, - съязвил Щербина. И тут же об этом пожалел. Вооруженный конвой не осознавал, в какой метаморфозе принял участие: под благостными лучами утреннего апрельского солнца он вывел из палатки двоих уважаемых сотрудников ЧАЭС, отдавших годы жизни станции, а в автозак погрузил уже безликих зэков. *** Извилистые коридоры станции вились вокруг реактора бетонным уроборосом, облицованным, как чешуей, керамической плиткой. В компании Титовских, вынутого из противогаза, и младшего лейтенанта Лейко вынужденные коллеги исходили, казалось, десятки километров. По мере преодоления пыльных улочек атомного городка ужасающее лоно правды постепенно расширялось перед Легасовым и Щербиной настолько, что соперники то и дело перекидывались скептическими взглядами, разжижавшими еще недавно столь крепкую вражду. В какой-то момент оба поймали себя на том, что глянули друг на друга будто бы синхронно – это освежило воспоминания о неловком случае с пахом в вертолете. Переглянувшись, они подтвердили друг другу, что начали понимать: нависшая над антагонистами задача была больше и важнее, чем системная неприязнь между ними. Легасов активно потирал лоб, пытаясь выудить из него все ответы, которых требовала ситуация. *** Спешно усвоенные органические соединения фактов переваривались в желудочном соку разума оппонентов. Первым ментальную констипацию преодолел Легасов - сидя на фаянсовом унитазе с полочкой, он разом осознал, что мир, возможно, не видел ничего хуже того, с чем они сегодня столкнулись. Пожалуй, даже тлетворная капиталистическая западная пропаганда, насильно наводнявшая в то время неокрепшие советские умы, не казалась уже такой грозной. Водопад сливного потока с оглушительным шумом смыл труд ученого. “Что же теперь? - подумал он. - С Союзом так же будет?.. И все из-за нас двоих?” С “Северной Двиной”, разожженной еще до похода в уборную и, собственно, вызвавшей желание, он вновь вышел на балкон. Внизу ничего не знавшие, но уже умирающие украинские дети играли в салочки. “Твое сало хуй сосало, хрюшка пидором была!” “Животных придется тоже”, - подумал ученый. Закончив естественные дела, он спешно направился обсуждать со Щербиной техногенные. *** Щербина несся по осеннему лесу в одних цинковых трусах, подхлестываемый по тестикулам зрелыми початками кукурузы. Те зерна, что отлетали от его чресел, находились уже в состоянии поп-корна - горячие, маслянистые, со вкусом партийной добродетели. Некоторые куски прямо в воздухе объединялись в формулы и замирали перед лицом функционера - вот литий, вот галлий, вот сера, кислород, фтор… Спустя какое-то время он задумался: а откуда в лесу кукуруза? Присмотревшись к стволам деревьев, Борис с ужасом обнаружил, что они представляют собой серо-зеленые брюки гигантов-сопартийцев. Все без исключения молча смотрели на него с десятиметровой высоты с укором и будто чего-то требовали. Несмотря на железную выдержку, министр было закричал, но слова горячей тугой струей стекали по горлу вниз, отказываясь выходить наружу. Седой мужчина старался преодолеть вымученную немоту, но в ответ получал лишь громовые раскаты, доносящиеся из колоссальных брюк. Они становились все ритмичнее, и сквозь сон он понял, что его внутреннее ухо все это время истязал кулак Легасова, интеллигентно, но нетерпеливо-отчаянно долбящий в дверь его номера. Ничтоже сумняшеся, ученый с порога заявил: “Евдокимыч, все!” Многоемкое слово донесло до функционера всю тяжесть ситуации, но о ней и без того говорил неподобающий облик ученого. Трепетные крылья носа Щербины почувствовали тяжелый аромат водки, исходивший изо рта ученого. Министр инстинктивно полоснул взглядом по губам Валерия, нервно облизав свои. Отголоски громогласных ударов пульсирующей болью отдавались в его висках. Трусы снова будто налились цинковой тяжестью. Звуки исполинов из сна бились в такт его сердцу. “Надо делать эвакуацию города!” - выдавил тяжело дышащий после забега по лестничным клеткам Легасов. “Товарищ Легасов, проспитесь, - заявил Щербина, инстинктивно дернувшись в его сторону, - а то от вас несет”. Легасов остолбенел. “А сам-то ты что несешь?” “Иди к себе, позже поговорим” - на конце своего терпения сказал Щербина. Что-то горячее поднималось в его теле. Борис открыл дверь, затем нарочито громко захлопнул ее, перехватив Легасова за грудь, и, приложив палец к губам, выкрутил громкость радио до упора. Прогноз погоды обещал западный ветер.