сам дьявол попутал

— Святой отец, я согрешил. Слова Антону даются с трудом, в горле ужасно пересохло. Несмотря на многочисленные вечерние репетиции перед зеркалом он все равно чувствует себя абсолютно неготовым — под томным взглядом холодных голубых глаз, что въедается в самую душу, тяжело даётся вдох, не то что признание. Антон опускает голову, не в силах поддерживать зрительный контакт, когда из тебя будто бы щипцами вытягивают самые постыдные секреты, которые ты не осмеливаешься произнести вслух даже самому себе в мертвой тишине комнаты. Антон ещё ни разу в своих неловких подготовках не доходил до той части, где он озвучивает тот самый отвратительный грех, от которого хочется яростно отмыться, впиваясь ногтями в тонкую кожу и сдирая ее вместе со всеми неправильными мыслями, что возникают при одном только виде отца Арсения. Стыд в облике самого дьявола по кусочкам надкусывал каждую внутренность Антона, когда он невольно зависал взглядом на чужих руках, обтянутых паутинкой выступающих вен, что совершенно по-скотски наталкивало на мысли о том, где бы эти руки могли побывать, и как бы он — сам Антон — громко стонал от ощущения заполненности идеальными длинными пальцами мужчины. Ему противно. Противно от этих картинок, упорно лезущих не к месту, когда Арсений совершенно искренне обнимает парня, окутывая все его тело своим невероятным теплом, что Антону приходится затаить дыхание, чтобы не расплавиться от жгучих ощущений прямо на месте. И хочется лишь спрятать своё покрасневшее лицо, но не получается — Арсений, отстранившись, ласково придерживает пальцами за подбородок, заглядывая в самую душу, как он умеет. Он транслирует шатену понимание, заботу, намерение помочь, но в голове Антона мелькает лишь его язык, коротко облизывающий пересохшие губы, пальцы, мягко скользящие по лицу парня, и шея, выступающий кадык на которой так и призывает обхватить его губами. — Антон, ты же знаешь, что можешь мне доверять? — его бархатный голос словно по щелчку вызывает мурашки, а сердце раскачивает свой ритм до максимума, не позволяя шатену так вовремя сейчас свалиться в обморок. — Д-да… Я… — парень набирает побольше воздуха в легкие, борясь с желанием прямо сейчас покинуть злосчастную комнату, стены которой буквально сжимаются вокруг него, и продолжает, — я доверяю вам больше всех на свете, отец Арсений. Его губ касается лёгкая улыбка, и Антону необходимо прямо сейчас найти опору, потому что сам дьявол сводит его с ума. Они сейчас совершенно одни в запертой комнате, чтобы Антон наконец мог излить свою душу, очистив ее, сняв с себя эти оковы и позволив обрести ей утерянный свет, но в голову надоедливо лезет другое, далеко не святое. Антон уже представляет, как вечером будет замаливать перед Богом эти грязные порочные мысли, сбивая в кровь свои колени и не смея поднять взгляд выше пола. И в этот же момент в голову врезается картинка брюнета в его черных брюках и сорочке с этой блядской колораткой, стоящего перед ним и запускающего руку в непослушные кудряшки. Антон тут же вздрагивает и невольно прикусывает губу, всеми силами отгоняя от себя это прилипчиво сладостное наваждение. А в следующую секунду он уже чувствует чужой палец на этой самой губе в аккуратно поглаживающем касании, и Антон замирает, боясь пошевелиться, боясь спугнуть то малое, на что способна эта реальность. — Ну чего же ты, Антош, — его палец скользит так плавно и мягко, обводя контур пухлой нижней губы, стирая выступившую каплю крови, и на секунду шатену даже кажется, что он вот-вот заскользнет внутрь, — нужно быть аккуратнее. Антону уже двадцать, он на семь сантиметров выше Арсения, но с ним он все равно продолжает чувствовать себя маленьким, крохотным, податливым. Попов уже три года великодушно присматривает за парнем, указывая тот самый верный путь к Богу, даря ему ощущение полного комфорта и безопасности, но навязчивое чувство влюбленности, перерождающееся в острую постыдную похоть, Антону так и не удалось в себе перебороть, как бы он ни старался. Когда Арсений убирает руку и вновь одаривает парня своим пронзающим взглядом, Антон делает глубокий вдох, набираясь вместе с кислородом смелости, чтобы наконец скинуть этот тяжкий груз с плеч и омерзительно грязной души. — Я должен вам признаться… Меня попутал сам дьявол, отец. Я… — Антон запинается, опуская голову, смотря на свои руки, что предательски дрожат, — я совершенно не контролирую свои мысли. Я занимаюсь самоудовлетворением. В комнате повисла раздирающая слух тишина, воздух наполнился почти физически осязаемым напряжением. Антон прислушивается к тяжёлому дыханию мужчины, все ещё не осмеливаясь посмотреть на него — боится ли он утонуть в этой зияющей синеве или же увидеть совершенно ожидаемое презрение, он ещё не понял. Арсений звонко цокает, привлекая к себе внимание и мягко качая головой. Он недоволен. — Антон, Бог смиловистится над тобой, только если ты раскроешь ему всю душу, — слова льются из его уст как что-то правильное, светлое, что-то успокаивающее, — расскажи мне, что именно тебя гложет. Он читает его так легко и ясно, будто бы знает мальчишку всю жизнь. От этого осознания не по себе — вдруг он догадывается, что именно терзает Антона почти каждую ночь по несколько раз, красочно являясь во влажных снах, от которых тот просыпается в липком поту и презрении к себе. Все его тело вмиг напрягается, а разум путается в своих же мыслях, выискивая остатки той смелости, что внезапно исчезла, как только он переступил порог чужой комнаты. — Я… Я не могу сказать… — слова раздирают горло, неумолимо давя на голосовые связки, тем самым вызывая неприятные спазмы, от которых откровенно уже хочется блевать, но Антон сглатывает подступающий комок и продолжает, — я… Господи, мне так стыдно. Шатен все-таки не выдерживает и заслоняет полыхающее от стыда лицо ладонями, искренне желая спрятаться в них и стереть из памяти последние десять минут своей жизни. Он не может поверить, что действительно сейчас стоит перед Арсением — тем самым Арсением — и пытается признаться ему, что кончает с его именем на губах почти каждый вечер, бесстыдно трахая себя пальцами в обшарпанной душевой. Он стискивает зубы в порыве злости к себе и своей слабости, которой так умело управляют его внутренние бесы, не давая и шанса на вымаливание такого необходимого ему прощения у Бога. — Антон, разве можем мы судить друг друга и самих себя? — отец Арсений как всегда говорит спокойно, вкрадчиво, воздушно-капельным заражая своей умиротворенностью, которая каждый раз завораживает Антона и помогает ему скинуть зажимающие внутренности оковы, — доверься мне, расскажи. Это и есть твой первый и главный шаг к искуплению. — Я представляю мужчину, отец Арсений, — глухо вылетает у Антона куда-то в ладони, но он знает, что его прекрасно слышали. И повторять нет необходимости. Сердце будто замирает, а глаза невольно зажмуриваются от страха. Антон не знает, чего ожидать от Арсения — того человека, что является для него олицетворением мудрости, богобоязненности и чистоты. Он выбросит его за двери церкви этой же ночью? Он рассмеется ему в лицо и назовёт конченным педиком? Он разочаруется в нем, как когда-то давно в мальчишке разочаровались его собственные родители и избавились от него, как от ненужного хлама? Антону страшно. Меньше всего ему хочется потерять единственного важного человека в его покинутой Богом жизни. И только сейчас в голову врезается, точно остро наточенный нож, ужасающее осознание того, что он только что натворил. Но пути назад нет — он бросил подожженную спичку в разлитый по стенкам его души керосин. Он горит изнутри, пока его кожа покрывается мурашками от резкого ощущения ледяного холода из-за накрывающей паники. — Кого именно ты представляешь? — наконец раздаётся низкий голос мужчины, что разрядом тока прошибает все нутро Антона. Это последнее, что он ожидал услышать после невыносимо долгого молчания. Последнее, что он ожидал услышать от Арсения. Шатен медленно отрывает ладони от лица, несмело поднимая свой растерянный взгляд на Попова, и, он Богом готов поклясться, видит в потемневших глазах напротив что-то, чего не должно быть у верного слуги церкви. Сердце пропускает удар, веки подрагивают в нестерпимом желании закрыться — смотреть на такого Арсения тяжело, страшно, опасно. Парнишке впору сейчас развернуться и выбежать из комнаты, громко захлопывая за собой дверь, и больше никогда ее не открывать, оставляя за ней все грязные чувства и порочные мысли. Но Антон стоит на месте, не двигаясь. Его этот вид завораживает. — Антон, я задал вопрос, — Арсений говорит негромко, сдержанно, но почему-то Антон внутренне весь съеживается, чувствуя себя каким-то немощным кроликом, готовящимся стать ужином для хищника, — отвечай. — Я не… Я не могу… Я… — руки мальчишки предательски дрожат, а голос становится все тише и тише, и Антон практически переходит на шёпот, — мне очень скверно за эти мысли. Шастун не врет. Он корит себя за это каждую свободную от фантазий об Арсении минуту. И замаливает их перед Богом так же искренне и упорно, старательно напоминая себе, что это все неправильно, грязно, омерзительно, истерично пытаясь перекричать звонкие голоса своих внутренних бесов. Однако все в одно мгновение смещается на второй план, когда его запястья касаются горячие — почти обжигающие — пальцы брюнета в ласковом поглаживающем жесте. И вот уже ни бесов не слышно, ни голоса Бога, ни, кажется, даже собственного дыхания. Только бешеный стук сердца раздаётся в ушах, почти ощутимо надрывая чувствительные перепонки. — Антош, говори, — теперь в голубых глазах Арсения все то привычное тепло и благоговейный трепет, от которого губы неосознанно приоткрываются, а в животе что-то перекручивается от желания прикоснуться к мужчине, чтобы доказать себе, что он реален, а не спустился с небес прямиком вслед за Иисусом, — скажи мне, кого ты представляешь? — Вас, — срывается с губ прежде, чем Антон понимает, что он ляпнул, будучи так мастерски загипнотизированным чужим взглядом напротив. Все тело вмиг напрягается и мальчишка замирает, беспомощно смотря на воплощение своего искушения и покорно ожидая от него заслуженного наказания. Грудь сдавливают тиски, а лицо Антона прожигает подступающий румянец, пока в глазах Арсения плещется что-то похожее на неугомонный шторм, что сейчас пугает шатена хлеще всех наспех прочитанных им когда-то книг, где подробно описываются изощренные мучения, придуманные для грешников после их смерти. Цепкая хватка на запястье становится ощутимее, и Антон на секунду задумывается о том, что ему нравится, но в следующий же миг он нервно выпроваживает эту дикую мысль из своего заблудшего разума. Когда уголки плотно сомкнутых губ Попова чуть приподнимаются, сердце шатена бросается в пятки в подступающем паническом припадке, а воздух вокруг, кажется, раскаляется до немыслимой температуры, из-за чего становится очень жарко, горячо, невыносимо. Так, что хочется снять с себя всю одежду, содрать кожу, мышцы, обнажить саму душу и наконец исцелиться, падая в ноги мужчине. — И что ты представляешь, Антон? — хрипло произносит Арсений, чуть щуря глаза и сглатывая, а затем медленно притягивает почти безжизненную руку шатена к своему лицу, — скажи, что же ты представляешь, когда касаешься себя этими пальцами? Попов продолжает пристально смотреть в распахнутые от удивления зелёные глаза напротив и подносит чужие пальцы к своим губам, невесомо проводя по ним так, что всю руку шатена обдаёт мелкими разрядами тока, а затем внезапно захватывает один из пальцев ртом — чертовски горячим ртом — обсасывая его и выбивая остатки воздуха из лёгких Антона. У Шастуна темнеет в глазах от яркого ощущения скользкого языка, и он, кажется, уже теряет связь с реальностью, пока идеально высеченные губы Арсения, плотно сомкнутые на второй фаланге, наконец размыкаются и выпускают влажный и еле заметно подрагивающий палец, за которым совершенно по-блядски тянется ниточка слюны от самого рта. От истошных воплей внутренних бесов закладывает уши, а разгоряченная кровь хлещет по венам, стремительно направляясь прямиком в низ живота, где так знакомо и приятно затягивается узел неконтролируемого возбуждения, что заставляет лицо Антона залиться краской ещё гуще, а колени предательски подкашиваться. Арсений улыбается. До боли в рёбрах соблазнительно. В его потемневших и некогда невинных глазах сверкает силуэт самого дьявола. В этот момент Антон вдруг понимает, что замаливать этим вечером грязные грехи придётся не ему одному. — На колени, — достаточно двух слов, произнесённых бархатным голосом Арсения, чтобы тело шатена тут же покорно рухнуло на пол, а руки уткнулись перед собой, поддерживая тяжёлый от загнанного дыхания корпус, — посмотри на меня. Но Антон не двигается. Мальчишка смотрит перед собой, не осмеливаясь поднять взгляд, потому что боится, что не выдержит. Не выдержит ещё одной картинки сводящего с ума Арсения, что сейчас так властно стоит над ним, прямо как в собственных влажных фантазиях. Однако чужие пальцы касаются подбородка в твёрдом жесте, приподнимая лицо и заглядывая в потемневшие зелёные глаза, которые откровенно транслируют одно единственное желание. Желание быть грязно оттраханным прямо на полу. От этой мысли у Арсения сводит скулы, а пальцы на подбородке Антона непроизвольно сжимаются сильнее, отчего тот слишком податливо приоткрывает свой рот, готовый принять туда все, что только пожелает Арс. — Ты — мое испытание, — негромко произносит Попов, не разрывая зрительный контакт и свободной рукой расстегивая молнию на своих брюках, — я готов тебя завалить. От предвкушения дальнейших действий низ живота Антона истошно ноет, а во рту непроизвольно вырабатывается слюна, из-за чего ему невероятно стыдно перед Богом. К сожалению, всякие мысли о Боге мальчишку оставляют в ту же секунду, когда Арсений высвобождает свой возбужденный член. Шастун непроизвольно облизывает губы — он идеальный: большой, толстый, с выступающими венками, тёмно-розовой головкой, и, самое главное, предназначенный сейчас только для одного лишь Антона. Он самозабвенно упивается представшей перед ним картинкой, пытаясь выгравировать на подкорке сознания каждую деталь, чтобы ничего не забыть, чтобы по крупицам вспоминать и яростно надрачивать, чтобы было за что просить прощения на всех предстоящих вечерних молитвах. Однако Арсений не готов его ждать — он тут же перемещает руку с подбородка мальчишки на его голову, пальцами зарываясь в пшеничную копну кудрявых волос, и тянет на себя в недвусмысленном жесте. Коротко облизнув губы, Антон уже приоткрывает рот и подаётся вперёд, чтобы наконец попробовать Арсения на вкус, но цепкая хватка его останавливает, и ему не без усилий приходится поднять свой взгляд, полный непонимания и страха: а вдруг он передумал? Наткнувшись на опьяненные темно-синие глаза, Антон ясно понимает, что нет — Арсений просто хочет этот процесс контролировать. Мужчина одной рукой медленно преподносит возбужденную плоть к пухлым губам мальчишки, аккуратно проводя сначала по нижней, а затем по его верхней губе, размазывая по ним естественную смазку, выступившую на головке, пока его грудь вздымается от тяжелого дыхания. Антона буквально кроет от мысли, что Арсения это все так же до чертиков заводит. Поэтому ему нестерпимо хочется угодить. — Ты это уже делал? — раздаётся хриплый голос сверху, который будоражит все внутренности Шастуна и запускает табун мурашек по спине. Шатен кивает. Врет. Он меньше всего хочет показаться неопытным и быть изгнанным из комнаты, церкви, жизни Арсения. Не сейчас, когда он почти его заполучил. — Фантазии не в счёт, — ухмыляется Попов, а Антон в очередной раз густо краснеет — мужчина слишком хорошо его знает, от этого хочется хныкать. Но Антон лишь уверенно подаётся вперёд, губами плотно обхватывая налившуюся головку и ощущая резко сжавшиеся пальцы у себя в волосах. Арсений не ожидал такого напора. Эта мысль не на шутку распаляет шатена, и он начинает активно посасывать, языком проходясь по кругу и лаская уретру, чем вызывает шумный выдох брюнета в знак того, что он все делает правильно. Это приятно. Сосать Антона никто не учил — только молиться, но когда молишься на Арсения, не раз начинаешь ему мысленно отсасывать. Ладонь шатена плотно обхватывает ствол, ритмично двигаясь по нему, пока Арсений давится довольными всхлипами, и Антон готов поклясться, что эти звуки в тысячу раз ярче любой из его фантазий. Выпуская влажную головку изо рта, Антон поднимает свой помутневший от дикой похоти взгляд и, сложив залившиеся губы в трубочку, аккуратно дует перед собой, упиваясь реакцией брюнета. Арсений прикусывает губу, шипит, непроизвольно подаваясь бёдрами вперёд, желая вновь ощутить адски горячий рот шатена, который сейчас играючи вьёт из его нервов верёвки, сам того не осознавая. По крайней мере, в это хочется верить. Иначе в стоящем перед ним на острых коленках мальчишке с невинными изумрудными глазами кроется сам дьявол. — Ну же, Антош, впусти его ещё раз, — удивительно ласково проговаривает Арсений, рукой направляя голову мальчишки к изнывающей от недостатка внимания плоти. — Бога? — Мой член, — Арсений стирает бесстыдную ухмылку на лице Антона, проводя головкой по его мягким губам, — Бога раньше нужно было впускать. Шастун открывает рот шире, послушно вбирая в себя возбужденную плоть, и прикрывает глаза, сосредотачиваясь на полном расслаблении горла, чтобы доставить мужчине большее удовольствие. У него почти получается — он умудряется насадиться наполовину, ритмично двигаясь по стволу и ощущая легкие толчки мужчины в такт, что помогает ему не сбавлять обороты. Одна рука Антона активно двигается по влажному от слюны члену, а вторая аккуратно ласкает поджавшиеся яички, отчего хватка на голове становится жёстче и раздаётся первый приглушённый стон Арсения, который тут же вызывает приятный импульс в зоне паха Антона, возбуждая и распаляя его ещё сильнее. Видимо, брюнета это все тоже не на шутку распаляет, потому что в какой-то момент Шастун чувствует, как в его рот толкаются глубже, хотя воздуха ему уже физически не хватает. Парнишка давится, дергается всем телом, на автомате упираясь ладонями в бёдра мужчине, чтобы выпустить его член изо рта, но Арсений вдруг умудряется насадить его почти на всю длину, отчего у Антона в уголках глаз тут же выступают слёзы. Его придерживают так на пару мгновений, а затем резко отпускают, наконец позволяя сделать долгожданный вдох. Перед глазами все плывет, а сердце стучит громче собственных мыслей. Среди этой пелены Антон обнаруживает у себя в голове дико странное «Ещё», и это его до чертиков пугает. Шастун не успевает опомниться, как властным движением руки его подхватывают за уже излюбленный подборок и, не встретив ни малейшего сопротивления, влажно и глубоко целуют. В этом поцелуе много страсти, голода, нужды. Антон отчётливо чувствует, как чужой язык подминает его собственный под себя, ведёт по зубам, по небу, добавляя ещё больше слюны, чтобы чуть позже, когда губы уже будут саднить от непрекращающегося терзания, оторваться с пошлым причмокиванием, обсасывая напоследок ранее пострадавшую от небрежного укуса нижнюю губу. У Антона внутри все сводит от удовольствия, а в голове будто зажигается неоновая вывеска с новым достижением — его впервые трахнули одним поцелуем. Сделали это так профессионально, что парнишка по инерции тянется вверх с закрытыми глазами, в попытках получить желанное продолжение. Но получает лишь пренебрежительный смешок, что окатывает его ледяной водой и заставляет тут же распахнуть глаза в попытке понять, что же в голове у некогда казавшегося ему святым мужчины, который устроил тут целый пыточный механизм и приводит его в действие шаг за шагом, будто планировал это все не первый месяц. — Ну что же ты, Антош? Будь терпеливее. Терпение делает нас угодными Богу и сохраняет нас для Бога. Хриплый низкий голос в сочетании с затуманенным от похоти взглядом заставляет Антона сглотнуть скопившуюся слюну и коротко облизнуть свои губы, пытаясь сдержать порыв сладостного наваждения. По всей видимости, это интерпретируется далеко не как знак покорности, потому что Арсений глубоко вздыхает, закатывая глаза будто бы от усталости, и продолжает: — Я тоже учусь терпению, мальчик мой, — Арсений произносит это четко, не отрывая свой взгляд, после чего опускается на одно колено, чтобы быть на одном уровне с шатеном, и пальцами касается припухших влажных губ, — иначе я бы уже трахал тебя без подготовки на этом чертовом полу, пока ты срывал свой ангельский голос, умоляя меня кончить прямо тебе на лицо. — Блять, — выдыхает Антон вместе со всеми остатками веры в реальность происходящего, а возможно и самой веры вообще. — Не сквернословь. Забыл, где находишься? — стальным голосом отчеканивает Попов и недовольно хмурит брови, одним своим ледяным взглядом возвращая шатена обратно в реальность. — С вами забудешь, отец Арсений. В ответ Шастун получает лишь хитрую самодовольную ухмылку, от которой хочется скулить, потому что быть таким сексуальным в каждом жесте и эмоциях кажется незаконным. Уже в следующее мгновение Антон чувствует, как большие ладони подхватывают его за талию, поднимая вверх, отчего шатен морщится, когда к затёкшим ногам наконец приливает кровь. Ширинка все ещё топорщится, жёсткая ткань на которой больно впивается в требующий внимания член, и, видимо, прочитав чужие мысли, Арсений наконец тянется к ней, расстегивая молнию и получая блаженный выдох мальчишки прямо в губы, когда чужая широкая ладонь наконец обхватывает возбужденную плоть шатена. Попов касается носом щеки парня, кончиком языка проходясь по желанным губам, будто дразнится, проверяя терпеливость Антона. Напряжение между ними возрастает до аварийной отметки, голова пульсирует от мысленного воя сирены, вновь сдавливая все внутренности непреодолимым желанием, и одному Богу известно, как шатен ещё держится, чтобы не накинуться на Попова, жадно впиваясь в сладкие губы и бесстыдно водя чужой рукой по своему члену. Возможно, подействовали мудрые слова о терпении, но это не точно. Наконец мягкие губы мужчины накрывают собственные в очень нежном поцелуе, что шатен даже невольно задерживает дыхание, глубоко внутри ожидая какого-то подвоха. Но пока его целомудренно целуют, изредка лишь проходясь зубами по нижней губе, но не кусая, Шастун постепенно расслабляется. Его пальцы сами по себе тянутся к пуговицам на рубашке брюнета, осторожно расстегивая одну за одной и обнажая идеальный торс. Однако с ним так не церемонятся: с рыком притягивают к себе за грудки и разводят их в стороны, чтобы в следующую же секунду комнату наполнили звуки полетевших на пол пуговиц. Антон даже не удивится, если они все случайным образом выпали в рисунок пентаграммы, иначе как объяснить физически ощутимое дьявольское присутствие в этой комнате? Антон также не удивится, если сам Арсений сегодня заменяет дьявола, ведь все его касания чертовски одурманивающие, заставляющие внутри все полыхать от желания, отравляющие каждую его клеточку неправильной, но такой сладостной сейчас похотью. Шатену лишь остаётся расслабиться и вверить себя в руки Арсению, которому он всецело доверяет, которому хочется отдаться полностью без остатка, позволяя ему завладеть его жалким телом и не менее жалкой грязной душой. Парень только на мгновение прикрыл глаза в попытке не захлебнуться от накатывающих чувств, как его тряпичное и податливое тело уже подтолкнули к столу, властно стягивая брюки и раздвигая худые бедра. Брюнет шумно вздыхает над парнем, горячими ладонями проходясь по внутренней стороне его длинных ног, очерчивая большим пальцем выступающие косточки и несильно на них надавливая. — Скажи мне, Антон, — голос Арсения низкий, хриплый, пробирающий до мурашек, утягивающий в пучину омерзительно возбуждающего наваждения, — когда в последний раз ты себя касался? Помутневшие от дикого желания зелёные глаза сталкиваются с не менее опьяненными синими в тусклом свете настольной лампы неподалёку. Антон с трудом сглатывает, пытаясь собрать истерично вылетающие из головы мысли, чтобы попытаться ответить хоть что-то внятное мужчине перед ним. — Я… Сегодня. Утром. Это все, что он может из себя выдавить, все, на что хватает остатков его давно капитулировавшего разума. Но и этого достаточно, чтобы Арсений с гортанным рыком притянул мальчишку к себе, хватая того за затылок, чтобы так по-хозяйски впечататься в его истерзанные губы новым поцелуем, наполненным то ли злостью, то ли жгучим желанием, от которого распирало изнутри их обоих. — Сколько же дури из тебя мне предстоит вытрахать, Шастун? — шепчет Арсений парню прямо в губы в ничтожно крохотную паузу между рваными поцелуями, пока шатен панически глотает порцию такого необходимого для него сейчас кислорода. Они целуются нарочито долго, упиваясь друг другом, покусывая губы, опаляя дыханием и сводя с ума и так уже давно поехавшее сознание. Антон хнычет от пронизывающего насквозь его тело желания, с каждой секундой перерастающее в острую потребность ощутить Попова в себе. Он цепляется за его плечи, затем перебирается руками на шею, запускает юркие пальцы в его смольные и непозволительно мягкие волосы, слегка оттягивая за них, тем самым заставляя мужчину лишь яростнее кусать его уже истерзанные в хлам губы. Наконец Арсений отрывается от шатена, чтобы наспех порыться в одном из ящиков стола, а Антон тем временем спиной ложится на прохладную деревянную поверхность, теряясь от ощущения контраста с собственной разгоряченной кожей. Для возбужденного и доведённого до грани Антона возня Попова длится целую вечность, поэтому, когда он вновь ощущает его ладонь на своём изнывающем члене, шатен тихо стонет, бёдрами слепо толкаясь навстречу касаниям. Арсений в своей по-дьявольски неторопливой манере водит кулаком вверх-вниз по члену, большим пальцем размазывая выступающую естественную смазку по головке, и получает в ответ тихие, но такие звонкие, буквально въедающиеся под кожу миллионами иголок, протяжные стоны Антона. Они олицетворяют его личную темноту, съедающую все светлое и лишь сильнее отдаляющую его от Господа, не давая ни шанса на искупление, не позволяя остановиться. И он не останавливается. Его длинные пальцы, обильно смазанные лубрикантом, оказываются прижаты к розовому колечку мышц, мягко очерчивая по кругу, отчего все тело шатена вмиг дергается из-за яркого ощущения внезапного холодка. Антон больно закусывает нижнюю губу, вновь ощущая во рту металлический привкус крови, когда Арсений аккуратно вводит палец внутрь. Мужчина немного задерживается, чтобы посмотреть на реакцию Антона и в очередной раз потерять рассудок из-за представшей перед ним возбуждающей картинки — лицо шатена покрыто розовым румянцем, его глаза прикрыты, пшеничные ресницы подрагивают, а пальцы беспомощно цепляются за гладкую поверхность стола, пока его бёдра слегка приподнимаются в просящем жесте. Попову хочется припасть к размеренно вздымающейся груди, вылизать каждый сантиметр бледной кожи, не забывая зубами задеть набухшие от возбуждения соски, чтобы вновь услышать Антоновы стоны, но с вдвойне увеличенной громкостью. Вместо этого он лишь добавляет пальцы, мягко растягивая гладкие стенки и уже предвкушая обжигающую тесноту внутри. Антон теряется от ощущений, когда пальцы брюнета уже свободно входят с хлюпающим звуком и в какой-то момент задевают простату, тем самым выбивая из парня пронзительный стон, что слышится ему как чужой — слишком развязный, слишком пошлый, слишком богохульный. Мужчина над ним дышит часто и рвано, терпения уже катастрофически не хватает — смотреть на такого Шастуна оказывается хуже пытки. Пальцы в одно мгновение заменяются чем-то побольше и погорячее, мягко толкаясь на пробу, от чего Антон закатывает глаза, ногтями беспомощно скользя по влажному от пота дереву. Толчок. В комнате раздается громкий двойной стон. На Антона накатывает волна невероятного внутреннего удовлетворения от долгожданной заполненности, которая кажется ему такой нужной сейчас и до одури правильной. Неугомонные бесы внутри кипят, ликуют, разжигая это чувство до немыслимой температуры, заставляя облизывать собственные губы, будто это как-то поможет хоть на градус остыть. Арсений начинает двигаться, пальцами впиваясь в худые бёдра, явно желая оставить на них собственнические метки. Будто Антона нужно помечать. Будто он и так уже не продал ему свою душу с потрохами. — Тише, тише, малыш, — мягко шепчет Арсений, горячим дыханием опаляя ухо, скулу, шею, чтобы затем в неё впиться поцелуем, языком очерчивая набухшую венку, — ты же сейчас тут всех разбудишь. Однажды он по-скотски разбудил в нем желание, так что остальные потерпят. Но язык Антон все равно прикусил, его же попросили. Тем временем руки Попова устраивают парню настоящее испытание, очерчивая рёбра, пальцами сжимая соски, оттягивая, пока шершавый язык вырисовывает одному лишь Богу известные узоры на выступающих ключицах. Антону приходится стиснуть зубы до отвратительного скрежета, потому что держать в себе эмоции, накатывающие от каждого прикосновения и резкого толчка, становится почти физически больно. В какой-то момент мужчина отстраняется, выходит из горячего тела, тут же приковывая к себе удивленный взгляд шатена, которому приходится пьяно приподняться на локтях, чтобы взглянуть в чужие омуты, которые кто-то называет глазами. В них ни капли стыда, богобоязненности или замешательства. Напротив — только похоть, уверенность, желание. — На живот, — низкий охрипший голос сметает всякие ростки сомнений в голове Антона, который тут же послушно переворачивается, животом ложась на гладкую поверхность и раздвигая ноги в лучших традициях дешевого порно. Руки Попова по-хозяйски очерчивают мягкие ягодицы, оттягивая их в стороны, чтобы насладиться видом раскрытого и растраханного шатена, от одного взгляда на которого личный дьявол на плече брюнета истерично бьется в конвульсиях, не давая промелькнуть и мысли о какой-то там неправильности. Раскрасневшийся и взмокший Антон утыкается лбом на сложённые перед собой ладони и тихо хнычет от желания или стеснения — он так и не понял. Он лишь чувствует себя чересчур открытым, уязвимым, однако все равно безоговорочно доверяет, ведь знает, что он в правильных руках. Во всех смыслах. Иисус видит все. Но сейчас Антону кажется, что ему лучше отвернуться, потому что его собственная растянутая дырка так похабно сжимается каждый раз, когда Арсений издевательски проводит по ней пульсирующей головкой: похлопывая, потираясь, но не входя, вызывая тем самым истошные всхлипы нетерпеливого шатена, активно извивающегося под горячим телом. Долгожданный толчок. Антон закусывает ребро ладони, с силой зажмуривая глаза до белых пятен под веками. Он скулит, мелко подрагивая в чужих руках, когда Арсений наращивает темп, вытрахивая из парня его последние призрачные надежды на искупление грехов, оставляя после себя лишь чувство грязного, но дикого удовольствия, которым хочется буквально захлебнуться. — Го-о-осподи, — выстанывает вдруг Антон, не в силах сдержаться, пока все его нутро трясёт от наслаждения, когда Арсений задевает нужную точку, размашисто вдалбливаясь в податливое тело, — Бо-оже. — Не зови, он не придёт, — хрипло ухмыляется Арсений, лишь разгоняясь, и короткими ногтями впивается в белоснежную спину Антона, оставляя на ней красные отметины, чтобы они ещё неделю напоминали мальчишке об их сегодняшнем нечестивом вечере. Хочется выть, кричать, извиваться, но все, на что хватает сейчас Антона — это слишком растянутое «Арсе-е-ений», которое срывается с губ, когда мужчина ладонью обхватывает его член, чтобы надрачивать в одном с толчками ритме, доводя до исступления, толкая мальчишку к самому краю, откуда не то, что обратного пути, а спасения уже нет. Сегодняшняя нелегкая исповедь Шастуна завершается под пронзительные стоны двух мужчин, влажные тела которых кроет дьявольски сладким оргазмом — каждую мышцу в теле обдаёт приятным покалыванием, а по венам разносится одурманивающее тепло. Арсений грудью прижимается к чужой обнаженной и липкой спине, носом утыкаясь во влажную макушку парня и оставляя на ней невесомый поцелуй. — Я буду гореть в аду, — шёпотом на выдохе произносит Антон куда-то в пустоту. — Будем сгорать там вместе.