Нежность и пытки

Он был абсолютно уверен, что умрёт. Выжить не было никаких шансов, по нему стреляло с десяток полицейских и они попадали, так что… К тому же, даже если бы он не попал под обстрел, то сколько бы ему оставалось? Месяц? Два? Три? Миопатия убила бы его, только делала бы это долго и мучительно. Отнялись бы ноги, потом руки, а потом он бы умер от асфиксии, когда его диафрагма прекратила бы выполнять свои функции. Неприятное зрелище. Уж лучше под пулями, как герой, защищая банду и младшего брата. Да, в этом было что-то героическое и эстетичное, это ему подходило. Но просыпаться после того, как тебя изрешетили пулями, было неожиданно. Всё болело и слабость была такая, что ему едва удалось открыть глаза. Мутноватый обзор не дал много информации. Что-то среднее между больницей и тюрьмой, пищат приборы, много-много приборов. Довольно скоро мысли начинают путаться, в глазах темнеет, он теряет сознание и в следующий раз приходит в себя, кажется, через очень долгое время. Вокруг него суетятся врачи, отрывки фраз которых он слышит будто сквозь толщу воды. — …я бы руки оторвала тому, кто написал эту чушь. А потом второй раз тому, кто это переписал в медицинские базы тюрьмы. Не существует такой болезни! — А что с ним тогда? От чего он принимал лекарства? Доктор, вероятно невролог, что-то отвечает, но Андрес уже слышит это с трудом. Сознание опять уходит, ускользает и появляется лишь приятная темнота. Безболезненная темнота, тёплая и гостеприимная. В следующий раз он выныривает из неё резко. Дыхание учащается он даже поднимает голову с подушки, правда ненадолго. Перед глазами почти не плывёт и он даже воспринимает всё лучше чем раньше. — Сеньор де Фонойоса? — обращается к нему доктор. Ничего особенного, женщина средних лет, просто мышь в белом халате. Андреса такие никогда не привлекали. Она задаёт ему вопросы и он отвечает со слишком большим трудом. Ему дают воды, чтобы не так сильно болело горло. У воды божественный вкус, будто это амброзия. Вопросы стандартные, медицинские. Кто вы, сколько лет, какой сейчас год. Но потом она спрашивает где они. Андресу бы и самому хотелось знать. Больница тюрьмы, по всей вероятности. Доктор кивает ему. Как и почему он тут оказался очевидно, но вот что совсем не очевидно, так это то, а знает ли вообще Серхио, что он жив? Потому что если нет…это создаёт большие проблемы. Не нерешаемые, но… Доктор всё говорит и говорит. Андрес отвлекается на неё лишь когда она начинает говорить о его болезни. — Заболевание, которое вписано в вашу тюремную карту…хм. Видите ли, это заболевание описано только русскими и только у них же есть лекарство. Медицинскому сообществу в принципе не известно, почему оно у них описано и что это за болезнь, как и неизвестна этиология, патогенез и даже клиника угадывается с огромным трудом. Вы принимали лекарства, которые доставал другой участник вашей банды, но, строго говоря это лекарство…я не уверена, что оно работает. — Хотите сказать, — он кашляет, горло раздирает и только несколько глотков воды вновь помогают ему прийти в себя, — хотите сказать, что я принимал неработающее лекарство от несуществующей болезни, выдуманной русскими? Доктор пожимает плечами. — Видимо, так и есть. Их медицина запаздывает в развитии, у них практикуется использование гомеопатии на государственном уровне, так что, наличие несуществующей болезни в их документах не удивляет. Скорее всего это просто собирательное название для симптомов, чтобы не копаться в истинной причине их возникновения. Не то чтобы Андрес понял всё, что она говорила, но общую мысль он уловил. — А тремор? — спрашивает он, наконец. Очень нужно подумать об этом всём, но сил почти нет. Его начинает клонить в сон. — Есть какая-то причина для этого, да, но явно не миопатия. Она говорит ещё что-то, но он отключается посреди разговора, не то уставший за этот промежуток бодрствования, не то слишком сильно ошарашенный новостями. Пробуждения становятся чаще и длиннее. Он посыпается когда в комнате никого нет, лишь охрана за решётчатыми дверями. Даже подумать нормально не получается. Его мучают кошмары, когда он спит и тяжёлые воспоминания, полные сожалений, когда он, с позволения сказать, бодрствует. Наверняка Серхио думает, что он мёртв и оплакивает его. Наверняка Мартин тоже узнал, что он мёртв и страшно было подумать, что было с его другом. Серхио было тяжело и больно, но Мартин…он уже потерял его один раз, полтора года назад, а теперь услышать о смерти. Может, он неправ. Может, Мартин последовал его совету и пошёл дальше, постарался его забыть и новости о смерти не принесёт столько страданий, как могло бы, будь они вместе. Вместе. Сладко-горькое слово. Можно жениться и даже трахаться с привлекательной горячей женщиной, зная, что ты умираешь, но совершенно невозможно быть вместе с тем, кого считаешь своей родственной душой в такой ситуации. Мартин никогда не должен был видеть, как он умирает. Мартин бы не пережил это дерьмо, ясно как день. Особенно если бы они на тот момент были бы вместе. А без этого был шанс, крошечный шанс что Мартин переступит через боль и будет жить дальше, оставит свою любовь к нему в прошлом и, чем чёрт не шутит, полюбит кого-то другого. Конечно, не так сильно, не так глубоко как он любил Андреса, но по крайней мере, ему не обязательно было оставаться в одиночестве. Так что он одновременно и сожалел и был горд собой за то, что сделал тогда, в их последнюю встречу. В их монастыре, их доме, он оставил Мартина, дав ему толчок, если не сказать пинок, в другую жизнь. Лучшую жизнь. Жалел он только об одном. После поцелуя Мартина он сорвался, как лихорадочный и сам начал его целовать. Жадно, глубоко, сильно, заставляя мужчину скулить и просить больше. Просить то, что никогда не будет дано. Он сорвался. Он сделал больнее, чем должно. Больнее, чем мог бы. На секунды дал надежду и тут же отнял. Жестоко. Не то чтобы Андрес когда либо был поборником справедливости, но он старался не быть жесток с теми, кого действительно любил. Он в самом деле ничего не сделал с Татьяной и Рафаэлем, когда узнал, что они вместе. Он мог бы, но…вот в чём загвоздка, он любил их обоих. И потому он разбил ресторан. Воспоминания о Мартине тяжёлым грузом лежали на его душе, потому что теперь, в этой странной тюрьме, у него на самом деле было не очень много шансов выбраться. Конечно, были варианты. Но требовался план, чёткий механизм и время на подготовку, ресурсы. Пока что он едва мог сесть и потому его даже к кровати наручниками не приковывали, всего лишь держали за несколькими дверями с решетками в изолированной палате медотсека. Было бы проще, если бы он знал, что Серхио не думает, будто он мёртв. Тогда бы брат вытащил его, раньше или позже, может быть даже с помощью Мартина. Но шансы были невелики и надеяться на это было глупо. Полиции было гораздо удобнее держать его тайно. Андрес не лелеял надежду, но его держат здесь правомерно. Скорее всего, когда он достаточно окрепнет, чтобы находиться в тюрьме, его начнут беспрерывно допрашивать и пытать и в этом был смысл, потому что теоретически, он мог знать, куда банда отправилась после ограбления. Он не знал, разумеется. Никто не знал, по правде говоря. Они с Серхио обсуждали это и только он представлял, где окажутся остальные, в то время как никто другой не знал о чужом местонахождении ничего. Даже Андрес не знал, куда они с Серхио должны были отправиться после ограбления. Конечно, он пожелал какую-то тёплую страну с морем, но таковых было немало и конкретной локализации он не знал. Это были логичные меры безопасности, которые обеспечивали сохранность остальным членам банды даже при поимке одного или нескольких. Андрес оказался прав в своих суждениях и по поводу тюрьмы и по поводу допросов тоже, хотя пыток пока не было, лишь грубое обращение, но всё это было терпимо, даже сносно. Пока его не привели в серую комнату с зеркалами на стенах и не усадили напротив какой-то женщины. На ней не было белого халата, однако она листала его медицинскую карту, внимательно изучая написанное. Она читала психиатрическое освидетельствование и, судя по скорости, далеко не в первый раз. Затем она закрыла папку и подняла на него взгляд. Зелёные глаза смотрели изучающе, без намёка на ненависть или другие отрицательные чувства. Андрес оценил её способность держать лицо по достоинству. Женщина, совсем молодая, лет может около тридцати. Каштановые волосы, аккуратно собранные в пучок, квадратные очки, не скрывающие, впрочем, яркой зелени глаз. Аккуратные черты лица, не особо выдающиеся, но в целом симметричные. И взгляд, трудный для чтения. Это раздражало. — В связи с тем, что ваш неврологический диагноз был некорректен, было принято решение так же повторить и психиатрическое освидетельствование, на случай, если оно тоже окажется…неверным. Меня зовут Каталина Гомес, я врач-психиатр. Это стандартная проверка и я не желаю вам чего-то плохого, просто прошу поговорить со мной. Если мой вопрос покажется вам некорректным, вы можете ничего не отвечать. Андрес усмехнулся. Сперва он решил, что она не просто психиатр, а «хороший полицейски» и эта мерзкая игра направлена на получение информации, однако после получаса разговора он больше не был в этом уверен. Некоторые вопросы были похожи на неврологические, вроде имени, возраста, места нахождения. Другие сбивали с толку, когда из абсолютно рандомных слов она просила исключить лишнее. Затем были вопросы по поводу галлюцинаций, коих у Андреса, по счастью, не было, как и пресловутых голосов в голове. Ни одного вопроса про ограбление, про банду, про образ жизни или другие преступления. Разве что… — Были ли среди вашей родни психические заболевания? Шизофрения, биполярное аффективное расстройство, может быть депрессия или что-то связанное с фобиями? — Насколько мне известно, нет, — он качает головой. — Суициды? Аутоагрессивное поведение? Алкоголизм, наркомания, токсикомания? Нет, ничего такого не было. А даже если и было, он понятие не имел. Этот разговор вконец стал исключительно медицинским и явно не имел ничего общего с допросом, психиатр знала своё дело и не лезла ни во что другое. Взгляд её, всё же, был пытлив и порой заставлял ёжиться, хотя Андреса нельзя было назвать чувствительным человеком. Она отложила документы. — К счастью или сожалению для вас, вы абсолютно вменяемы и отдаёте отчёт своим действиям. Ещё кое-что…случалось ли вам испытывать сожаление, что вы обидели кого-то? Или поступили неправильно относительно человека? Жалели в детстве раненых животных, может быть своих домашних? — У меня не было животных. А сожаления…у всех у нас есть сожаления, разве нет? — он широко улыбнулся. Всё время их разговора он старался казаться общительным, открытым и приятным, но на врача это не производило ровным счётом никакого впечатления. — О чём вы сожалеете? — на этот раз прямо спрашивает она. Может, она ждёт оправданий от Андреса. Мол, он сожалеет о том, что погибли люди или о боли, которую причинил заложником. Но на самом деле, он сожалеет скорее о Мартине и о том, что не будь он таким трусом в плане личных отношений, они были бы вместе, может даже и не в тюрьме, а на каком-нибудь острове, попивая изысканные вина и отдаваясь друг другу. — Я сделал больно другу. Намеренно. Но я жалею об этом, — говорит он после долгого размышления. Маска приветливости отчего-то слетает с него. — Хорошее сожаление, — кивает она, — очень человечное. Она встаёт и уходит, не соизволив даже попрощаться, но его мысли снова забиты Мартином. Его лицом, улыбкой, смехом. Ничего из этого он рискует больше никогда не увидеть. Как Андрес и ожидает, следующим этапом становятся пытки. Сначала абсолютно без какой-то фантазии. Он даже злобно смеётся над ними, сплёвывая слюну, смешанную с кровью на пол и смотрит на своего мучителя с издёвкой. «О, это всё, на что ты способен? Ну же, не будь тряпкой» Удары снова и снова, просто чтобы измучить. Всё это не работает и он даже абсолютно честно отвечает на вопросы — он понятия не имеет, где остальные члены банды. Дальше в ход идёт депривация сна и это неприятно. Он теряет сознание много раз, просто из-за слабости своего организма. Они накачивают его кофе, потом в ход идёт какой-то газ, потом какие-то наркотики. Они слишком глупы, чтобы задавать правильные вопросы, которые могли бы дать информацию, а потому постоянно спрашивают где остальная банда, куда и как планировалось сбежать. Он рассказывает им весь план заново, но это уже устаревшая информация, не имеющая на самом деле совершенно никакого смысла. Они продолжают, снова и снова, пока его вновь не приводят в комнату с зеркалами и напротив него не садится всё та же врач-психиатр. Она выглядит уставшей и напряжённой, она задаёт похожие на прошлые вопросы, но взгляд более не пытлив и, честно, Андрес бы сказал, что ей наплевать на его ответы. Она чего-то ждёт и этот разговор лишь чтобы скоротать время. Или ей страшно. Кого можно бояться в тюрьме, где все за решёткой? Андрес и сам весь разговор прикован наручниками с цепочкой к столу. Это происходит быстро. Хлопок, взрыв, срабатывает пожарная сигнализация. Доктор мгновенно вытаскивает ключ из кармана своих джинс. Не металлический — пластиковый и открывает замок его наручников, бросая «следуй за мной» и толкает двери комнаты. Они открываются без какого-либо препятствия, а дальше они следуют по коридору мимо нескольких валяющихся в отключке охранников, но когда им открывают следующие двери, там полно охраны. Женщина идёт вперёд, в то время как Андрес останавливается позади неё и смотрит на всех людей впереди, пока она не оборачивается к нему, хмурясь: — Пойдём, и так времени мало. Это наши парни, — она кивает на незнакомцев и, когда они с Андресом проходят мимо, мужчины в форме охраны идут за ними. В какой-то момент двое уходят по другим коридорам, но к ним присоединяется ещё один. Он весь в крови, но не похоже, чтобы он на самом деле дрался с кем-то. Ни порезов, ни царапин, идеальные ногти и даже волосы уложены. — Пыточная залита кровью, — говорит он абсолютно буднично, — ошмётков полно, данные в базе заменены. Доктор молча кивает. Все пропускные пункты, все двери, все решётки они проходят без проблем и выходят к чёрному входу, проскальзывая сквозь него как горячий нож сквозь масло, оказываясь на солнечной пыльной улице. Андрес слишком давно не был на улице, он жмурится от солнца, но вдыхает глубоко и с удовольствием. Они садятся в какой-то неприметный серый фургон и уезжают. — С возвращением, Берлин, — громким голосом, явно посмеиваясь, говорит водитель транспорта и Андрес заглядывает за сидения. Хельсинки сидит за рулём, улыбаясь как ни в чём ни бывало, напевает какую-то не испаноязычную песенку себе под нос. Всё становится очевиднее некуда — Серхио вытащил его, очевидно узнав что он на самом деле не мёртв. — И сколько же я провёл времени…там? Доктор смотрит на него почти с сочувствием: — Чуть больше года. И это, конечно, гораздо больше, чем прошло времени по его ощущениям. Он выяснит всё позже, а сейчас ему нужно немного отдышаться. Он всё ещё не совсем в порядке и такая физическая нагрузка как бег через всю тюрьму сказывается. Он не замечает, как отключается. Сколько он проводит в пустом тёмном безвременьи он понятия не имеет, но когда просыпается, то уже лежит на постели, под тонкой простынёй в тёплом помещении. Подушка под его головой кажется ортопедической, а ткань простыни очень мягкая и приятная на ощупь. Этот уровень комфорта раньше был он счёл приемлемым, в то время как сейчас, после многих дней в тюрьме, это было едва не пределом мечтаний. Комната была пуста, двери закрыты, если не считать открытых дверей на лоджию. Нужно найти Серхио, обнять его. Наверняка брат был вне себя от беспокойства. Дверь открывается и он ожидает, что это будет брат или кто-то из людей, которые вытаскивали его, на худой конец та доктор, однако в комнату заглядывает Мартин. На секунду у Андреса теряется дыхание и он застывает, глядя на друга. Тот входит в комнату и, оглядевшись и не найдя стула, садится на постель Андреса. Она огромна, а Андрес лежит посередине, так что на самом деле между ними довольно много места. Но даже это не даёт прийти в себя окончательно. — Как ты? — спрашивает Мартин, поджимая губы. Он смотрит на друга неверящим взглядом, однако он полон нежности и какого-то дикого трепета. Раньше так не было. Мартин никогда не проявлял свои чувства настолько открыто. Впрочем, может дело в том, что они очень давно не виделись. — Что ж, приятно оказаться на свободе, особенно после того, как потерял надежду и думал, что умрёшь обдолбанным посреди дерьмовой тюрьмы, — это не шутка, но он всё равно хотел бы улыбнуться Мартину, просто чтобы тот понял, что он в порядке. Улыбаться не получается. — Как ты здесь оказался? — спрашивает Андрес мягко. Он не знает где именно «здесь», но он действительно не знает, почему Мартин сейчас рядом с ним, а не в Италии, где ему самое место. — Хотел убедиться, что ты в порядке, — отвечает Мартин. Андрес замечает что-то такое, чего тоже не было раньше. Спокойствие, уверенность. Мартин выглядит гораздо здоровее чем когда они виделись в последний раз, — мне уйти? — спрашивает он тем же тоном. — Нет, конечно нет, — возможно даже слишком быстро и яростно отвечает Андрес и это вызывает тусклую улыбку у Мартина. Он делает усилие и тянется к руке Мартина своей, касаясь сначала едва ощутимо тёплой кожи, затем обхватывает сильнее и поддаётся вперёд, одновременно с этим подтягивая друга на себя, и наконец обнимает его за плечи, пряча лицо и сильно жмурясь. Мартин, вопреки его мыслям вовсе не отстраняется, а наоборот, обнимает в ответ. Держит в своих руках, проводит по спине ладонью, касается поясницы. И боги, эти прикосновения вызывают у него чёртов взрыв в голове, будто все эмоции меркнут по сравнению с этим моментом объятий, таких тёплых и удивительно нежных. Мартин держит его как сокровище. И Андрес судорожно сжимает его рубашку на спине, не желая, чтобы это прекращалось. — Да, ты явно не в порядке, — всё же говорит Мартин, когда пытается отстраниться, но ничего не выходит. — Я всё думал, как ты будешь жить после того, как я разбил тебе сердце и почти выгнал из нашего дома, общего дома. Я не хотел, чтобы ты видел, как я умираю. Знать, что твой друг умирает где-то там далеко от неизлечимой болезни это одно, а когда на твоих руках умирает партнёр это абсолютно другое, — говорит Андрес, глухо и негромко, просто потому что не может прекратить утыкаться в плечо друга. — Ты всегда думаешь, что знаешь как для всех будет лучше, Андрес. Только это нихуя не так, — грустно, но всё так же спокойно отвечает ему Мартин. Они больше не о чём не говорят, хотя Андрес отказывается отпускать Мартина, а тот не просит. Они лежат на постели в итоге, вжимаясь друг в друга, делясь теплом тела, пока Андрес спокойно не засыпает на его руках, не видя ни пугающей, пожирающей тьмы, ни кошмаров. Снова просыпается он уже один, однако это всё ещё день. Уборная оказывается следующей дверью, к счастью, так что он даже находит силы немного привести себя в порядок, прежде чем попытаться найти ещё кого-то. На этот раз он находит просторную кухню, совмещённую со столовой. За барной стойкой сидят трое и всех их он знает. Звонко смеётся над какой-то шуткой Найроби, хрипло — Хельсинки и что-то продолжает рассказывать, очевидно весьма живописно, его психиатр. — …и чтобы напугать его, они рассказали о рыбке, которая может по струе мочи подняться вверх и проникнуть прямо в его член, — продолжила доктор. Хельсинки издал какой-то хриплый смех, совмещённый со стоном, а Найроби очень громко засмеялась. — Это реально возможно? Рыбка в члене? — заинтересованно спрашивает Найроби, отсмеявшись. — Конечно нет, — фыркает доктор, — но пугалка срабатывает практически на всех и в итоге они все мочатся не в Амазонку, а где-то в лесу. Они снова смеются до тех пор, пока наконец не замечают Андреса. Хельсинки подходит к нему первым, тепло и крепко, однако коротко обнимая. Найроби тоже обнимает его, гораздо мягче. Очевидно, она уже не злится на всё, что случилось в Монетном дворе. — Берлин, хорошо, что ты жив. Профессор место себе не находил, а Мартин так и вовсе сходил с ума. Ну, как ты? — Нужно немного поднабраться сил, но в остальном превосходно, — ни секунды не задумываясь врёт он. Его доктор лишь приподнимает одну бровь. Профессионал не поверит в эту чушь, но остальным знать не обязательно. Он улыбается, он ведёт себя обаятельно, сгребая последние силы в кулак и даже ехидничает по поводу отношений Найроби и Хельсинки, пока доктор не заставляет его вернуться в комнату, сразу же после того, как он ест какую-то рандомную китайскую лапшу, приготовленную для него заботливым здоровяком. Доктор осматривает его, в который раз задаёт тысячу и один вопрос, но на этот раз они играют оба в эту игру. Больше Андрес не в тюрьме и, если он не захочет, общаться с ней не станет. — Как вы связаны с моим братом? Это он вас прислал в тюрьму? К счастью для Андреса, женщина в достаточной мере словоохотлива. — Я никак не связана с вашим братом, Андрес. Я встретила вас гораздо раньше, чем его. Встаньте, вытяните руки вперёд и закройте глаза, — велит она. Очередной неврологический тест. — Если вы никак с ним не связаны, тогда что вы здесь делаете? Кто вы? — Я врач. Частный психиатр. Меня порой приглашали на освидетельствования в разные тюрьмы или как специалиста при суде. Но, помимо этого, у меня были и другие клиенты. Частные, очень богатые клиенты. Однажды мне заплатили непомерно крупную сумму, чтобы я пообщалась с алкоголиком, склонным к суициду в связи с проблемами в личной жизни. Я пообщалась. На проверку он оказался не столько алкоголиком, сколько человеком с тяжёлым депрессивным эпизодом. Я рассказываю вам это не потому что я паршивый психиатр, не умеющий хранить медицинские тайны, а потому что он мне разрешил. Ваш друг, Мартин. Но Андрес и без подтверждения понял, о ком была речь. Суицидальные наклонности… Вот до чего он довёл своего Мартина. — Значит, вы не знали Серхио, вы знали Мартина, — продолжает Андрес, стараясь игнорировать боль в груди относительно того, как он повлиял на жизнь любимого человека, — с чего вам пришло в голову рассказать ему засекреченную правительством и медицинской этикой информацию обо мне? — Мы с ним помимо фармакотерапии использовали и психотерапию, чтобы добиться лучшего успеха в лечении и я знаю очень много о вас и ваших взаимоотношениях. По большей части о том, что чувствовал Мартин. Но я знала так же и ваше имя и единожды видела фотографию. На ваше счастье, у меня отличная память на лица. Увидев вас в камере, я очень удивилась. А потом я погуглила и оказалось, что вы считаетесь мёртвым для всего мира. Незаконное задержание и лишение свободы, учитывая произошедшее…было очевидно, что дальше речь пойдёт о пытках. Я лишь уточнила у Мартина фамилию, чтобы быть уверенной. Когда я ему рассказала он сразу же перестроился из режима скорби в режим планирования. Дальше всё делал он. Не представляю, как он нашёл вашего брата, которого не могли найти никакие спецслужбы, полиция и армия, но он это сделал. И придумал план, как вытащить вас. Андрес хмыкает, кивая. Конечно, он проверит эту версию позже у Мартина и Серхио, узнает как именно Мартин выследил Серхио, Хельсинки и Найроби и много другой информации, но пока что для размышлений этого хватало. — Вы очень сильно рисковали, вытаскивая меня. И вы рискуете до сих пор, каждую секунду, — говорит он, глядя на женщину. Та кивает. — Мартин взломал базы той тюрьмы. На видео множественные пытки и это вовсе не серийные убийцы, не насильники и педофилы, не работорговцы. Это политические заключённые, — она хрипло невесело смеётся, — Никакой веры в правительство, полицию, армию, спецслужбы. Ничего. Просто бесконечная ненависть к этому непрекращающемуся потоку насилия. Мои моральные компасы разбились вдребезги, Андрес, — она будто бы проглатывает все свои чувства и улыбается ему, — отдыхайте. Вам нужно нормально питаться, хорошо спать, пить витамины и некоторые препараты. Мы сделаем анализы, чтобы посмотреть на общее состояние и будем отталкиваться от этого. Пока что вы мой пациент, так что я постараюсь сделать всё, чтобы вы поправились. Серхио и Мартин должны вот-вот вернуться из города, я скажу им обоим, что вы проснулись, наверное, вы захотите их увидеть. После её ухода, он садится, а затем и ложится на широкую постель, размышляя о том, что ему теперь делать со своей жизнью. Всё это нервирует, всё слишком быстро. И отсутствие контроля в его руках напрягает больше всего. В целом, конечно, всё гораздо лучше чем вчера или неделю назад. Хотя слабость сохраняется, но это поправимо. Но поправимо ли то, что он сделал с Мартином? Это волнует его гораздо больше, чем пережитые пытки, хотя ни галлюцинации, ни депривация сна, строго говоря, не были сахаром, как и избиения. Чудо, что к тому моменту они не успели добраться до сексуального насилия, вот что действительно могло бы дать трещину в стене самообладания Андреса. Но он в порядке. Ну, он убедит всех, что это так, по крайней мере. И, как всегда, справится самостоятельно со всеми проблемами. Серхио залетает неожиданно и быстро, почти врезаясь в него, обнимая. — Ты действительно скучал, мой маленький братик, — ухмыляется Андрес, гладя Серхио по волосам и чувствуя, что брат плачет. Скорее от облегчения — тут же понимает он. Едва ли он обрадовался, узнав, что его брата, которого он (как и все остальные) счёл мёртвым, держат в застенках тайно и пытают. Из-за резкости Серхио он не сразу замечает, что Мартин тоже тут. Стоит у двери и мягко улыбается, не торопясь ни входить внутрь, ни идти дальше по коридору. Просто смотрит. Андрес вскоре отпускает брата и поворачивается к другу, кивая ему, приглашая войти. — Два моих спасителя. Вы можете быть хорошей командой, когда у вас действительно есть мотивация, не так ли? — он хмыкает. Они действительно неплохая команда, когда речь идёт о спасении Андреса. Но оказывается, что это в основном Мартин придумал весь план, а Серхио ему удалось найти в самый последний момент и исключительно из-за природного чутья и везения. Узнав, что происходило в монетном дворе, а так же о внутреннем расследовании и его причине, он понял, что следить нужно именно за ней. Серхио слишком очевидно испытывал к ней симпатию и в итоге, она его прикрыла, дав сбежать. Так что в обоюдности чувств сомневаться не приходилось. Конечно же, влюблённые глупы и безумны и Серхио оставил ей возможность его разыскать, а когда нашла Ракель, автоматически нашёл и Мартин. Это было очень вовремя, потому что Мартин вовсе не располагал нужными ресурсами для того, чтобы быстро и эффективно вытащить Андреса, но Серхио — да. Дальше было проще — Серхио попросил помощи лишь у двоих из банды — у Найроби и Хельсинки, как у самых надёжных, эмпатичных и не занятых и те согласились на авантюру. Ну, по сути участвовал больше Хельсинки, а Найроби страховала, однако они оба помнили, что Берлин спас им жизнь в Монетном дворе и не остались в долгу. Говорили в основном Андрес и Серхио, Мартин удивительно редко вставлял комментарии и объяснял технические вещи, которые братья не знали или не могли пояснить. В конце концов Андрес объявил брату, улыбаясь слегка безумной, чуть мстительной улыбкой. — В конечном счёте, ты был неправ, дорогой брат. Мартин не опасен для меня, Мартин тот, кому всегда можно доверять и на кого можно положиться. Кто всегда будет на моей стороне. — Да, полагаю что так и есть, — чуть смущаясь, отвечает Серхио. Они действительно научились хорошо взаимодействовать с Мартином, но не в последнюю очередь потому, что сам Берроте был в этот раз куда мягче и собраннее. Серхио ничуть не пожалел, что после их расставания с Андресом он нашёл Мартина, бухающего в каком-то засранном полуподвале и потащил к врачу. В действительности, потребовалось меньше года, чтобы Мартин вернулся к нормальному психическому состоянию и, благодаря психотерапии, стал гораздо спокойнее. Серхио оставляет их наедине и Мартин тоже поднимается, чтобы уйти, но Андрес останавливает его. — Нет, Мартин, — в голосе лишь призрак прошлой властности, хотя его тон отнюдь не мягок, — нам действительно нужно поговорить. Мартин длинно вздыхает, но кивает, соглашаясь. — Хорошо. Я уже объяснил, что я не хотел, чтобы ты видел мою смерть. Но я не сказал тебе прямо, что я чувствую, — он мысленно набирается сил пару секунд, — Когда я тебе говорил, что не хочу тебя, потому что это невозможно…это была ложь. Я хотел тебя так, что у меня кровь в венах вскипала. Я не планировал поцелуй, ни один, ни даже два. Я не думал что ты осмелишься, но после я и сам не удержался. Я сделал тебе очень больно и я действительно не хотел этого. Я собирался объяснить лишь на словах и уйти, но в итоге изранил твоё сердце и выгнал из нашего дома. Я осознаю, какие страдания ты перенёс и то, что сказала доктор…депрессия и суицидальные попытки. — Суицидальные тенденции, — поправляет его Мартин, — я не пытался себя убить, хотя порой очень хотел. И ты не прав, обвиняя себя в этом. Ну…может отчасти. Разве что в качестве триггера. Это Серхио… Серхио потащил меня к Каталине. Так что теперь я в порядке, Андрес. — Но я причинил тебе боль. Мне очень жаль. Я не уверен, что ты сможешь простить это. Потому что это…предательство. Я отказался от тебя. Ты нуждался во мне, а я в тебе, но я отказался от тебя, потакая своим прихотям и страхам, — Андрес опускает голову вниз, не имея сил смотреть на Мартина. — Ты же знаешь, я простил бы тебе что угодно. Я любил тебя больше жизни, — шепчет Мартин, приподнимая его голову за подбородок. Андрес жмурится и не смотрит. — Любил? — переспрашивает он. Прошедшее время? — Люблю, — отвечает Мартин уверенно. — Ты никогда не боялся говорить это. Даже на тех моих свадьбах, где ты был, ты постоянно повторял, что любишь меня. Я же понял что ты имел в виду только когда Серхио прямо рассказал мне о твоих чувствах, после нашей поездки в банк и маленькой пробы со взрывом — Так и знал, что это Серхио был виноват в этом дерьме, — ухмыляется Мартин. И он впервые за время их встречи действительно похож на себя прежнего. В глазах огонь, на лице хитрая ухмылка и подбородок задран вверх. — Я был неправ, отказавшись от тебя. От нас. Я люблю тебя, Мартин. Наверное, Андрес ждёт поцелуя или ответного признания. Но он ждёт долго, слишком долго. И потом, Мартин уже произносил это слово. — Да, ты тогда так и сказал, — Мартин хмыкает, — как раз перед тем, как сказать, что нам не по пути. Ужасно об этом думать, но твои слова были верны. Иногда нам нужно время, чтобы залечить раны. И психотерапия. У меня получилось. Время, усилия, таблетки и психотерапевтические сессии, но мне действительно стало легче. Так что как бы травмирующе это ни было — ты был прав тогда. Андрес дёргается, будто его ударили током. — Что это значит для нас? — спрашивает он напряжённо. Они оба сказали друг другу, что любят, но Мартин не спешит сократить расстояние, будто в этом нет необходимости. — Что всё остаётся как есть. Я тебя люблю и я простил тебя за ту боль, что ты причинил мне. Но так же я постарался усовершенствовать свою психику, вылечить расстройство и иначе стал смотреть на жизнь. Думаю, мы вполне способны поддерживать дружбу. Безусловно, нежную и очень близкую. Никакие пытки не причиняли Андресу столько боли, сколько эти слова Мартина.