Переступая Рубикон

Слова Джиллиан оглушили Эмму, засели глубоко в памяти, отпечатались болезненной кровоточащей раной на сердце. В голове вмиг стало необыкновенно пусто, мир перед глазами потерял все краски, превратился в одно сплошное серое и блеклое месиво. Она знала, что так будет. Знала, что именно это и скажет ей Джиллиан. Знала изначально, что Виолетта мертва, но всё равно испытала адскую боль, услышав эти проклятые четыре слова. Но гораздо больше, чем смерть подруги, её убивало осознание, что во всём виновата она сама. Ей с самого начала было известно о голоде Рэя, и она легко могла предотвратить эту трагедию. Могла уговорить его съесть кого-нибудь другого, могла, в конце концов, предложить в качестве замены свою собственную жизненную энергию. Но она ничего не сделала. Она не спасла Виолетту, девушку, ставшую для неё хорошей подругой за то короткое время, что они знакомы, позволила Рэю просто взять и съесть её. Уже второй раз по её вине погибал человек, и опять она не сделала ничего, чтобы его защитить. Какая же всё-таки она жалкая. Впрочем, как и всегда. Эмма настолько погрузилась в самобичевание, что совсем не замечала никого и ничего, что происходило вокруг: ни Джиллиан, которая надрывно рыдала, сидя рядом с кроватью Виолетты, ни медиков, которые возились над телом и вполголоса переговаривались между собой, ни даже полицейских, которых так же, как и медиков, сюда позвала Паула. Не заметила она и того, как наконец проснулся Рэй. Она обратила на него внимание лишь после того, как почувствовала прикосновение его холодной руки к своему плечу. Тогда она вздрогнула, и по всему её телу прошлась неприятная дрожь. Сердце забилось быстрее, запульсировало в висках, руки непроизвольно сжались в кулаки. Нахмурившись, Эмма до боли закусила нижнюю губу и отвернулась, чтобы не смотреть на него. Она не хотела видеть его лицо, за столько лет уже ставшее ей ненавистным. Не хотела слышать его надменный, пропитанный ядом и издёвкой голос, не хотела ощущать лживо-ласковые прикосновения к плечам. Не хотела его знать, не хотела никогда с ним встречаться, не хотела быть связанной с ним этой проклятой пентаграммой. Только вот Рэю, как и всегда, было абсолютно наплевать на её желания, потому как он, чуть надавив на её плечо ладонью, стал поворачивать её лицом к себе. Она крепко зажмурилась и сжала кулаки так, что ногти неприятно впились в кожу. Внутри уже в который раз поднялась волна отвращения, смешанного со злостью за смерть Виолетты. — Эй, ну ты чего, Эмма? — полностью повернув её к себе так, чтобы видеть лицо, поинтересовался Рэй. Хоть в его голосе и слышались нотки беспокойства, Эмма расценила его вопрос как издёвку. — Ничего… — тихим, едва различимым шёпотом произнесла она, снова отворачиваясь. К счастью для неё, все находившиеся в камере люди были слишком заняты своими делами, а потому никто, кроме непосредственно него, её не услышал. — Оставь меня… Просто, чёрт подери, оставь меня хотя бы на один день… Сейчас я хочу побыть одна… — спустя недолгую паузу добавила она, но в этот раз жёстче и настойчивее. Какое-то время Рэй просто молча смотрел на неё, пристально, внимательно, изучающе, словно пытался заглянуть ей в самую душу, узнать, что же она сейчас чувствовала. От его пронизывающего взгляда по всему её телу бегали неприятные мурашки, а внутри всё сжималось и холодело от страха и чувства безысходности. Хотелось, чтобы он куда-нибудь исчез, оставил её наконец в покое, не смотрел на неё так, будто он — хищник, а она — его долгожданная добыча. И, как ни странно, это её желание вскоре сбылось: Рэй действительно в какой-то момент пропал. Видимо, он всё же решил в кои-то веки сжалиться над ней и испарился. Первые несколько секунд, когда это только произошло, Эмма просто сидела, замерев в удивлении. Она, на самом деле, и подумать не могла, что он и вправду оставит её одну. Обычно он никогда не слушал её и не брал в расчёт её мнение, однако сегодня почему-то поступил иначе. Такое поведение казалось ей одновременно удивительным и подозрительным, однако вскоре все сомнения сменились радостью. В конце концов, неважно, почему он так сделал, важно, что сейчас она наконец осталась одна, наедине с собой и своими мыслями, а это самое главное. Тем более, довольно скоро её внимание переключилось на полицейских, которые до сих пор находились в камере изолятора. Они что-то негромко обсуждали между собой, и Эмму заинтересовал их разговор. Особенно после того, как она заметила среди них детектива Митчелла. — Говорю тебе: это всё та ведьма виновата, — донёсся до её слуха отрывок их диалога. — Вон, глянь, у девки точно такая же метка на руке, что и у того пацана была. Говорю тебе: эта ведьма её убила. Эмма нахмурилась и напряглась всем телом, вновь до боли закусив нижнюю губу. Ей было неприятно слушать такие грязные обвинения в свою сторону, однако в то же время хотелось узнать, к чему же всё это приведёт, поэтому она продолжала внимательно прислушиваться. В первую очередь её волновала реакция детектива Митчелла, поэтому за ним она следила особенно пристально. — Не думаю, что мисс Скайлер могла бы совершить это убийство. Сам посмотри, на теле ведь нет никаких признаков насилия или удушения, а отравить её чем-то она чисто физически не смогла бы, — чуть нахмурившись, с нотками осуждения в голосе наконец сказал тот. После, помолчав немного, он вдруг добавил: — И никакая она не ведьма. Она… — тут он замешкался, не зная, как правильно подобрать слова. Возможно, ей только показалось, но на долю секунды она заметила на его щеках лёгкий румянец. — Она вполне милая и красивая девушка, вот. Его слова отозвались необычно-приятным теплом в груди, мягким, нежным, согревающим. Оно стремительно растекалось по венам, словно лава, и заполняло собой каждую артерию, каждую клеточку, каждый сосудик. Однако в полной мере насладиться столь необыкновенным чувством Эмма так и не успела: голос второго полицейского, того, что обвинял её, отрезвил её, вернул обратно в реальность, жестокую и холодную. А слова, что он сказал, оставили очередную рваную рану на сердце. — Чего? Норман, ты что, совсем с ума сошёл? Она же убийца! Эмма уже в который раз закусила искусанную губу и опустила взгляд, обхватив плечи руками. Он был прав. Она — убийца. Даже если она собственными руками никого не убивала, она позволила чему-то настолько ужасному случиться, а это, считай, то же самое. Она допустила смерти сначала своего парня, а потом и Виолетты. Думая об этом, она вновь погрузилась в размышления о том, насколько же она всё-таки бесполезна и ничтожна, особенно в сравнении с сильным чистокровным Рэем. Она настолько глубоко ушла в себя, что даже не заметила, как рядом с ней на кровать тихонько опустилась всё ещё всхлипывающая Джиллиан. Она обратила на неё внимание, только когда услышала, как она непривычно громко шмыгнула носом. Вздрогнув от неожиданности, Эмма обернулась. Сначала она испугалась, подумав, что это вернулся Рэй, однако, увидев перед собой красное от слёз лицо Джиллиан, она заметно расслабилась. Слабо улыбнувшись, она протянула к ней руку и осторожно вытерла с глаз оставшиеся слезинки. Джиллиан тут же прижалась к её тёплой ладони щекой. — Ты как, Эмма? — тихонько поинтересовалась она. Она сама выглядела неважно, часто подрагивала и всхлипывала, но всё равно спрашивала о её самочувствии. Это было приятно. — Я… Я в порядке, — выдавив из себя самую правдоподобную улыбку, на которую она была только сейчас способна, сказала Эмма. Вновь она солгала. Нет, она была не в порядке. Ни черта не в порядке. — А ты сама-то как, Джилл? Выглядишь неважно, вся дрожишь… — уже более обеспокоенно спросила она, мягко приобняв подругу за плечи. Та крепче прижалась к ней, уткнулась лицом в шею. — Я… Не волнуйся за меня, Эмма, со мной всё хорошо. Поначалу было тяжело, но сейчас мне уже намного легче, — Джилл так же вымученно улыбнулась и обняла её в ответ. По тону её голоса чувствовалось, что она также врала. — Я слышала, что о тебе говорил тот полицейский, — помолчав немного, вдруг сказала она, и выражение её лица с более-менее спокойного сменилось на мрачное и хмурое. — Не слушай его, Эмма, он просто придурок. Мы-то знаем, что ты не виновата в смерти Виолетты. — …Угу… — Скайлер глубоко вдохнула и ласково погладила её по светлым волосам. Хотелось сказать, что это не так, что в смерти Виолетты виновата она и только она, но она не стала. Вместо этого лишь негромко прошептала: — Спасибо, Джилл…

***

Норман вернулся в свой кабинет в расстроенных чувствах. Мало того, что у них непонятно откуда образовался труп в камере следственного изолятора, так ещё и его коллега, Билл Хаксли, подливал масло в огонь своими беспочвенными обвинениями. Его слова о том, что Эмма убийца, злили Нормана, ведь против неё не было абсолютно никаких доказательств. Медики при первом осмотре тела не обнаружили никаких следов насилия или удушения, а возможность отравления он даже не рассматривал, просто потому что это невозможно. Но куда больше ни на чём необоснованных обвинений Хаксли его беспокоило само убийство. От предыдущего его отличал только способ, но во всём остальном они были на удивление похожи: оба странные, подозрительные, в какой-то степени даже мистические. Да и этот чёрный знак, оставленный на руке заключённой девушки, тоже напрягал. Как бы Норман ни ругался на Хаксли, но одно он сказал верно: точно такой же знак был на руке у того парня, чьё убийство он сейчас расследовал. Только вот откуда он мог там взяться? Нарисовать его краской убийца не мог, так как никаких следов жидкостей на кровати убитой или рядом с ней они не обнаружили, а других способов он попросту не знал. Ещё он не до конца понимал, что конкретно означала эта странная чёрная метка. Она чем-то напоминала пентаграмму, но убийство не было похоже на сатанинское. Норман уже несколько раз видел, как выглядели жертвы сатанинских обрядов, когда работал в другом отделении, так что точно знал. Ещё одной немаловажной странностью являлся тот факт, что девушка была абсолютно и полностью здорова. Она не болела ничем серьёзным, не имела никаких проблем с сердцем или чем-то ещё. Получается, умереть от какой-нибудь болезни она не могла. Собственно, как и заразиться от своих сокамерниц: они все так же ничем не болели. По всему выходило, что её действительно кто-то убил. Только вот кто и как, если дверь в камеру всё время закрыто и охраняется? Рассматривать версию, что это сделала Эмма или кто-то из девочек, Норман категорически отказывался: против них не было никаких доказательств. Да и незачем им её убивать: насколько он знал, они все неплохо ладили и общались. Тем более, у неё вскоре должен был состояться суд, так что убийство не имело никакого смысла, даже если бы они и хотели поскорее от неё избавиться. Но кто тогда мог это сделать? И, что самое главное, каким образом, если на теле не осталось никаких следов? Норман не понимал, и непонимание это сводило его с ума. — Чё-ё-ёрт… — отчаянно простонал Норман, опускаясь в мягкое кресло. Сняв очки и положив их на какой-то документ, он уткнулся лицом в стол. Крепко зажмурился, запустил пальцы в волосы, чуть сжав их. — Это дело определённо сведёт меня с ума… Нет, оно уже свело… Вновь издав отчаянный стон, он аккуратно повернул голову в бок. Медленно открыл глаза, отнял руку от головы. Какое-то время он просто смотрел в одну точку, пытаясь понять, что же ему теперь делать и как поступать дальше, а потом его взгляд наконец зацепился за тот листок, на который он положил очки. Чуть приподнявшись, он стал рассматривать его. Приглядевшись получше, он понял, что это никакой не документ. Это была фотография того самого знака, которую он вытащил из папки дела Эммы накануне, чтобы разглядеть его получше. Как только он это осознал, его голову посетила одна интересная мысль. «А что, если…» Резко выпрямившись, он небрежно надел очки обратно и стал включать компьютер. Нащупав нужную кнопку на блоке, он непривычно сильно хлопнул по ней, и уже через несколько секунд послышался характерный звук. Тут же переместив ладонь на мышку, он стал ждать, когда компьютер загрузится. Всё время ожидания он нервно покусывал губы и нетерпеливо ёрзал на одном месте, прокручивая у себя в голове точный план действий, чтобы ничего не забыть. Когда же компьютер наконец загрузился и перед ним возник рабочий стол, Норман навёл курсор на значок браузера и щёлкнул по левой кнопке мыши. Несколько секунд ожидания, и он уже вбивал в поисковик нужный ему запрос.

***

Весь остаток дня Эмма провела, сидя рядом с Джиллиан и Паулой и общаясь с ними на отвлечённые темы. На Виолетту, которая по-прежнему лежала на своей кровати, они все старались не смотреть. Лишь изредка Джиллиан бросала на неё короткие взгляды, полные непонимания и печали, и всё. В остальном они старались не думать о ней, не обращать внимания на то, что её уже остывшее тело по-прежнему находится с ними в одной комнате. Тяжелее всех было именно Эмме, ведь она единственная знала, почему Виолетта так внезапно умерла. Но знание это отнюдь не успокаивало её, а, наоборот, делало только хуже. Сколько бы она ни пыталась, сколько бы усилий ни прикладывала, отогнать от себя мрачные мысли о том, что именно она виновна в смерти подруги, никак не получалось. Конечно, иногда ей удавалось отвлечься на разговоры с Джиллиан, но это не особо помогало. Всё равно рано или поздно она возвращалась к осознанию, что всё произошедшее — только её вина, и тогда ей становилось особенно отвратительно на душе. Сердце болезненно сжималось в груди, в памяти, оставляя колотые раны на душе, проносились воспоминания о том недолгом времени, проведённом с ней. Единственное, что хоть немного радовало в сложившейся ситуации, — это то, что Рэй по-прежнему не приходил. Он не возвращался целый день, и Эмма была искренне за это ему благодарна. Если бы он снова появился и стал докапываться до неё со своими глупостями, она бы, наверное, точно не выдержала бы и сорвалась на плач. Но он, к счастью, всё не возвращался и не возвращался, а потому она пока ещё могла держаться. А ближе к вечеру приехал Оливер, чтобы наконец-то забрать тело Виолетты. Он недолго поговорил о чём-то с полицейскими в коридоре, а затем наконец прошёл в камеру изолятора. Когда дверь открылась и он вошёл внутрь, Эмма взглянула на него. Поначалу его лицо выглядело обеспокоенным, однако, когда он увидел лежащую на кровати Виолетту, оно изменилось, стало грустным, отражающим лишь боль и отчаяние. Он тут же подбежал к ней, сел на пол рядом с кроватью и схватил её за руку, будто пытался разбудить. Эмма заметила, как в уголках его глаз проступили слёзы, и её сердце в очередной раз болезненно сжалось. Ей тоже вмиг захотелось расплакаться, нет, разрыдаться, закричать громко-громко, раздирая глотку отчаянным воплем, но она всё же сдержалась, пускай и с огромным трудом. Вместо этого она лишь отвернулась, до боли закусив нижнюю губу, и плотно зажмурилась. Она не могла видеть Оливера таким, ведь ещё совсем недавно он весело улыбался и шутил дурацкие шутки, а теперь так горько ревел. На душе становилось до тошноты паршиво, когда она слышала его тихие, едва различимые всхлипы. Они так же, как и смерть Виолетты, отпечатывались в памяти, выжигались пожизненным клеймом в мозгу. И самым страшным было то, что Эмма ничего не могла с этим сделать. Она никак не могла помочь Оливеру, не могла утешить, да и считала, что просто не имела на это никакого права после того, как не смогла спасти ту, из-за кого он сейчас убивался. — Ви, к-как же так… В-всё ведь б-было н-нормально… — судорожно шептал Оливер, глотая слёзы. Его голос дрожал, и по нему чувствовалось, какую невыносимую боль он сейчас испытывал. Он говорил что-то ещё, однако Эмма не могла разобрать его слов. Впрочем, она и не пыталась вслушиваться: было слишком тяжело. Она лишь старалась абстрагироваться, отвлечься, не обращать внимание на него и его горе, виной которому стала она сама. Однако одна фраза всё же донеслась до её слуха, и, когда она её услышала, у неё внутри что-то оборвалось.

«Ей ведь оставалось всего несколько дней до суда…»

Это то, что он сказал. И, чёрт возьми, как же он был прав. Виолетте действительно оставалось всего каких-то жалких несколько дней до суда, и она бы вышла на свободу. Она могла бы спокойно жить там, за пределами следственного изолятора, ходить в кино, веселиться с Оливером и каждый день засыпать и просыпаться рядом с ним. Она могла смеяться, есть мороженое, ворчать по пустякам и называть его придурком. Она могла, в конце концов, просто жить. Но теперь она мертва, она стала пищей для Рэя, и ничего уже не изменить. Сейчас же, когда Оливер вместе с телом Виолетты наконец-то уехал, Эмма лежала на своей кровати, бездумно глядя в потолок, и размышляла о том, что произошло за сегодняшний день. Джиллиан и Паула уже спали, поэтому никто не мешал ей, и она могла полностью сосредоточиться на своих мыслях. А их было предостаточно. Она думала о многом: и о смерти Виолетты, и о том, как за неё сегодня заступился детектив Митчелл, и о его удивительной реакции. Но гораздо больше, чем всё это, её волновало то, что будет дальше. Ведь Рэй вряд ли остановится на одной Виолетте: ему нужно съесть много человеческих душ, чтобы полностью насытиться на долгое время. А это означало только одно: смерти продолжатся. И когда Эмма думала об этом, то у неё внутри всё холодело от страха за новых подруг. Она не хотела, отчаянно не хотела им такой же участи, что сегодня постигла Виолетту. Нет, они такого не заслуживали. Они слишком добрые, слишком замечательные, слишком молодые, чтобы так рано умирать. Поэтому Эмма должна, нет, она просто обязана сделать всё, чтобы защитить хотя бы их. Только вот что именно нужно делать? Рэй ведь своевольный демон и никогда её не слушал, и она очень и очень сомневалась, что он снова сделает для неё такое снисходительное исключение. Впрочем, подумать об этом более глубоко она так и не успела, потому как в какой-то момент почувствовала, что её клонит в сон. Это на самом деле не было удивительным, ведь за сегодняшний день она пережила большой стресс. Сначала она узнала, что одна из её подруг умерла, затем провела с её трупом в одной комнате долгое время, ещё и услышала обвинения в свою сторону от одного из полицейских. В общем, день у неё выдался насыщенный, и потому под самый его конец она сильно вымоталась, в первую очередь эмоционально. И сейчас это вылилось в то, что она захотела спать. Поначалу она пыталась сопротивляться стремительно подступающей дрёме, хмурилась и ворочалась, старательно отгоняя сон, однако в конце концов сдалась. Она позволила дремоте окутать тело приятной пеленой и вскоре погрузилась в тревожный сон. «Надеюсь, я ещё успею…» — это была последняя мысль, которая промелькнула у неё в голове, прежде чем она окончательно заснула.

***

Весь день Рэй провёл на пустом пепелище, где когда-то очень давно стоял его дом. Он просто молча бродил по нему, осматривая сохранившиеся обломки, и размышлял о своём. В основном все его мысли занимала только Эмма. Он прокручивал у себя в голове её слова, тон, с которым она их произносила, её поведение. Сегодня она выглядела даже хуже обычного, и это действительно его беспокоило. Он хотел бы утешить её, поддержать, но понимал, что сейчас не самое лучшее время для этого, поэтому всё, что он для неё сделал, — это исчез, дал ей побыть одной, как она и просила. Хотя он, на самом деле, не горел особым желанием уходить. Напротив, ему хотелось остаться там, с ней, крепко обнять её и прижать к своей груди, закрыть от всех бед и ненастий, как это раньше делала она с ним. Только вот он понимал, что сделать это у него не получится, так что ему просто пришлось исполнить её просьбу. Именно поэтому целый день он провёл здесь, в их родном мире, в месте, которое значило для него очень много. Он ходил меж обломков, иногда прикасался к каким-то ладонью или садился рядом на землю. Закрывал глаза, обхватывал колени и прислонялся к обгоревшему дереву плечом. Здесь он обдумывал дальнейший план действий, решал, как будет вести себя с ней потом. Вернулся обратно Рэй поздно, глубокой ночью, когда все уже крепко спали. Увидев Эмму, которая тихонько сопела, свернувшись калачиком на своей кровати и обхватив плечи в тщетной попытке согреться, он испытал смешанные чувства. С одной стороны, он расстроился, что она уснула, ведь хотел с ней поговорить. Но с другой, он был даже рад, что она сейчас спала, ведь ей действительно требовался отдых после такого огромного стресса. Да и тот факт, что она в принципе смогла заснуть, тоже его радовал. Поэтому, в конце концов решив отложить все разговоры на завтра, он лишь присел рядышком и ласково погладил её по рыжим волосам. Эмма, видимо, почувствовав его прикосновение, вздрогнула, поморщилась, заворочалась. В этот момент она невольно легла так, что он смог увидеть её лицо, и теперь он заметил две мокрые дорожки от слёз у неё на щеках. При виде них у него под рёбрами закололо, и он до боли закусил губу. Нахмурившись, он протянул руку к её лицу, аккуратно накрыл одну веснушчатую щёку ладонью. Медленно, стараясь не разбудить, погладил её большим пальцем, затем стал осторожно вытирать слёзы. Рэй ненавидел, когда Эмма плакала. Ещё больше он терпеть не мог, когда она плакала из-за него. А сейчас происходило именно это, и потому он чувствовал себя просто отвратительно. «Что же я делаю… — пронеслось в голове. — Может, уже пора остановиться? Может, стоит…» — …Не. на… — вдруг совсем тихо зашептала во сне Эмма. Услышав её голос, он вздрогнул и перевёл на неё взгляд. — Не надо, Рэй… Прошу тебя… Ос… та… новись… Рэй с новой силой закусил нижнюю губу. В его голове вновь промелькнула мысль, что, возможно, ему и правда пора всё это прекратить. Сейчас она казалась ему особенно здравой, правильной. Тем более, он ведь и правда зашёл уже слишком далеко. Так может, уже стоит остановиться, прервать этот порочный круг и наконец объяснить всё ей? Извиниться, начать всё сначала? «Нет, — наконец спустя несколько минут мучительных колебаний твёрдо решил он. — Нельзя. Она и так уже меня ненавидит, а если я ей всё расскажу, то станет только ещё хуже» Резко мотнув головой, дабы отогнать навязчивые нежелательные мысли, Рэй молча лёг рядом с Эммой и, обняв её за талию, крепко прижал к себе. Он снова сделал это. Снова задумался о том, чтобы всё закончить, и снова отказался от такого решения. Но так было лучше. По крайней мере, так он думал.