The Stars Refuse to Shine

Механический гул почти заглушает тихий шум медсестры, передвигающейся по больничной палате. Она делает несколько отметок в журнале и обращается к Нилу, но из ее уст доносится лишь статичный звук. С огромным усилием Нил переключает свое внимание. — Извините, — говорит он. — Я не слушал. Выражение ее лица доброе. Оно обжигает Нила там, где касается его. — Доктор Слоцки будет готов принять вас примерно через пятнадцать минут. Хотите, я подожду с вами? — Нет, — говорит Эндрю. Его голос растекается, как масло на горячей сковороде. Медсестра кивает и уходит. Они проходили предстоящие шаги столько раз, что Нил мог бы декламировать их во сне. Жалюзи шуршат об окно. На улице лето: цветы сохнут под горячим ветром; аромат нектара такой густой, что от него можно чуть ли не задохнуться. В то утро Нил и Эндрю отправились гулять под солнцем. Эндрю приходилось опираться на трость, чтобы передвигаться, но он был удивительно подвижен. Глядя на него, невозможно было представить, как мало времени осталось. У Нила запершило в горле, и он оторвал взгляд от окна. Эндрю лежит на больничной койке рядом с ним. Его голова блестящая, свежевыбритая. Клочья пластыря очерчивают четкие линии на обнаженной коже. — Нил, — говорит Эндрю. Нил снова моргает. — Ники и Эрик уже начали войну с кошками, — говорит он. — Сэр отказывается спускаться с холодильника. Я думаю, Ники… — Нил. Он замолкает. Глаза Эндрю запавшие и затененные, но живой свет в них не потускнел. Он смотрит на Нила своим слишком знающим взглядом, и тому хочется провалиться в его глаза и никогда не всплывать. Вместо этого он погружает свои пальцы в пальцы Эндрю, соединяя их вместе, как делал тысячи раз до этого. — Скажи мне, — говорит Эндрю. — Сегодня дело в тебе, а не во мне, — говорит Нил. — Ничего страшного. Взгляд, который бросает на него Эндрю, красноречив и знаком. Он тянет их соединенные руки, пока Нил не понимает намека и не садится на край больничной койки. Болезнь более очевидна вблизи: в серости его кожи, в том, как впалые щеки прижимаются к черепу. Морщины вокруг его глаз слишком глубоки. Последний год растянулся на десятилетия. Свободная рука Эндрю находит лицо Нила, и он, не задумываясь, наклоняется к нему. Щетина на щеке Нила ловит мозоли на пальцах Эндрю. Его большой палец нежно проводит по рту Нила, и этот жест так знаком, что становится больно. — Я не знаю, как это сделать, — шепчет Нил. Это признание раскалывает что-то внутри него, и он вынужден отвести взгляд. Его глаза горят. — Семьдесят процентов, — говорит он. — Семьдесят процентов времени, когда я позволяю им провести себя через эту дверь, я больше никогда тебя не увижу. Я не знаю… Слова захлебываются в его горле, как шипы. Он встречает взгляд Эндрю, как утопающий, ищущий солнце. — Как мне справиться с тем, что я больше никогда тебя не увижу? Эндрю крепко сжимает руку Нила, почти до синяков. Его глаза не отрываются от лица Нила. Он не произносит пустых банальностей. Они оба знакомы с мантрами скорби. Но ни одна из них не облегчает этот момент. — Помнишь, как я подписал контракт с Соколами? — говорит Эндрю. Слабый смех вырвался у Нила. — Да? Соколы были первой профессиональной командой Эндрю, почти двадцать лет назад. — Кевин постоянно подталкивал меня к выбору команды, — говорит Эндрю. — Я все время откладывал это. — Я думал, ты собирался бросить, — признается Нил. — Я думал об этом, — говорит Эндрю. — Я почти сделал это. Я все время… ждал, когда ты об этом заговоришь. Я думал, ты будешь спорить со мной по этому поводу. — Я бы не… — Я знаю. Теперь. Его большой палец мягко гладит костяшки пальцев Нила. В груди у Нила все словно проваливается внутрь. Уверенный взгляд Эндрю удерживает его, и он понимает, что никто из них больше не думает о Соколах. Он до сих пор помнит тот прием, как будто он проносится перед глазами на кинопленке. Врач дал им шесть месяцев. Они могли сделать так, чтобы Эндрю было комфортно. Это никогда не будет хорошо, но это может быть спокойно. Шесть месяцев или операция. Шесть месяцев или бросок костей. Если они выиграют, то смогут получить год, даже несколько лет. А если они проиграют, шесть месяцев — и все пропало. Игра окончена. После этого они вернулись в свою квартиру. Нил заказал еду из их любимого ресторана: Эндрю слишком легко уставал в эти дни, чтобы ужинать вне дома. Они ели на балконе, пока кошки обнюхивали засохшие цветочные горшки, которыми Нил пренебрегал. Воздух был влажным; теплый вечер донес запах скошенной травы и сирени на три этажа вверх, к их молчаливой трапезе. Заходящее солнце плескалось в холмах, как золотой сироп. — Скажи мне, чего ты хочешь, — сказал Нил. Долгое мгновение была тишина. Если он доживет до ста лет, то никогда не забудет звук голоса Эндрю, когда тот наконец заговорил. — Я хочу жить. Это было две недели назад. Осталось так мало времени. Эндрю слабеет с каждым днем. — Это должен был быть твой выбор, — говорит Нил. Они оба делают вид, что он все еще говорит об экси. — Что бы ты сделал, — спрашивает Эндрю. — Если бы я никогда не подписал контракт? — Тебе обязательно спрашивать? — Все равно расскажи. Слезы в глазах Нила почти слишком густые, чтобы видеть сквозь них. Он проглатывает их. — Ты бы пошел в юридическую школу, — говорит он. — Возможно, в один из этих больших, модных вузов, похожих на средневековый замок. Эндрю говорил о возвращении в университет с тех пор, как четыре года назад ушел из экси. Всегда находилась какая-то причина, чтобы отложить это. И вот нашлась еще одна. Нил отбрасывает эту мысль. — Я бы все равно подписал контракт с Ураганами, когда закончил учебу. Все было бы… во многом так же, первые несколько лет. Встречи по выходным и праздникам. Мы могли бы отправиться в путешествие по Большому Каньону, когда ты окончил обучение. Ты бы надел свой шикарный костюм адвоката… — Зачем мне надевать костюм в отпуск? — Потому что ты так хорошо выглядишь в костюме, что никто бы даже не посмотрел на меня дважды, — говорит Нил. — Мы могли бы снять отель с видом на каньон. Мы могли бы себе это позволить. Мы бы совершали долгие прогулки по вечерам и… Фантазия иссякает, и Нил моргает. Его дыхание дрожит. — Может быть, мы поедем в следующем году, — говорит Эндрю, когда Нил слишком долго молчит. — Может быть, — пробормотал Нил. Он проводит пальцем по лицу Эндрю, наклоняется и упирается лбом в его лоб. Его дыхание имеет слабый сладковатый вкус на губах Нила. Глаза закрываются, а грудь вздрагивает, когда чужая рука скользит по его шее. — Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной, — шепчет Нил. На ресницах дрожат и опадают капельки влаги, и Эндрю крепче прижимает его к себе. Нил сжимает его руку в ответ. Сказать больше нечего.

—

Медсестра застает их в таком состоянии, когда возвращается. Она тихонько стучит, прежде чем войти. Нилу требуется мгновение, чтобы отстраниться; Эндрю медленно отпускает его и еще медленнее садится. Эндрю не ослабляет хватку на руке Нила, когда она спрашивает: — Готовы? Нет, думает Нил. — Да, — говорит Эндрю. Его глаза не отрываются от глаз Нила. Его пальцы сжимаются — единственный признак страха, который он проявил с тех пор, как все это началось. Нил сжимает его руку в ответ, и эта хватка говорит о сотне вещей. Сотне вещей, которые они так и не успели сказать, думая, что у них есть целая жизнь, чтобы сделать это. Медсестра любезна, но тверда, пока ходит вокруг, завершая последние приготовления. Она добрая, но в ее глазах есть какая-то дистанция. Нил не осуждает ее за это. Делать то, что она делает каждый день, — значит быть свидетелем трагедий, которые разворачиваются, как заезженная пластинка. Если слушать слишком внимательно, это приведет ее к безумию. Через минуту она приглашает остальных членов команды войти. Нил поднимается со своего места на кровати, когда они готовятся перевезти Эндрю в операционную. Их голоса скользят, не находя опоры в сознании Нила. Все, что существует, — это Эндрю. Его глаза, непоколебимо смотрящие на Нила. Его рот, сложенный тонким и бледным лицом. Его рука в руке Нила, единственная точка тепла на всем его теле. Мягкое прикосновение к плечу пугает его. — Пора, — говорит медсестра. Он не может дышать. Глаза Эндрю на мгновение поднимаются к лицу медсестры, а затем возвращаются к лицу Нила. «Вернись ко мне», — хочет сказать Нил. Но он не говорит. Это нечестно. Эндрю не может обещать то, над чем он не властен; в хирургии головной мозг того, кто лежит на столе, никак не поможет. На каждого человека, который вошел в операционную со смелой решимостью и победил шансы, приходится один с такой же, но так и не вышедший. — Я буду здесь, — говорит он, потому что это единственное, что является правдой. — Я знаю, — говорит Эндрю. Потому что это единственная причина, по которой он может смотреть в лицо тому, что ждет его в коридоре. Нил прижимает пальцы Эндрю к своей щеке. Целует их. И он делает самую трудную вещь за всю свою жизнь. Он отпускает его. После этого все быстро заканчивается. Он не сводит глаз с Эндрю, сколько может, но через мгновение двери захлопываются, и он остается позади, наблюдая, как слишком свободные петли раскачиваются взад-вперед, взад-вперед… — Могу я вам что-нибудь предложить? Нил непонимающе смотрит на одинокого медбрата. Он выглядит молодо, только что из университета. Его песочные волосы уложены в волнистую, свободную прическу, которую предпочитают молодые люди в наши дни. — У нас есть службы поддержки, — говорит он, словно следуя сценарию. — И молитвенная комната. Или я могу связаться с другом для вас. Слова кажутся чужими. Ники и Аарон ждут в квартире Нила и Эндрю... Эндрю попросил их остаться. Этим утром ему нужна была тишина. Кевин тоже взял неделю перерыва в тренировках, чтобы побыть здесь, в соседнем отеле. Мэтт и Дэн живут всего в часе езды, и Нил знает, что любой из них бросит все свои дела в мгновение ока, если он позвонит им сейчас. Он не должен быть сейчас один. Нет такого места в мире, где бы он не был один, прямо сейчас. — Могу я подождать здесь? — спрашивает он. Его голос едва различим. — Конечно, — говорит медбрат. — Просто нажмите вон ту кнопку, если вам что-нибудь понадобится. С этими словами он уходит, оставляя Нила стоять одного в пустой комнате. Место, где несколько минут назад лежал Эндрю, отдается эхом, как воронка от бомбы. Он медленно опускается в кресло рядом с этим пустым местом. Тишина окутывает его. И в этом пустом месте, где когда-то была целая вселенная, Нил закрывает лицо рукой и плачет.

—

В луже света из окна видно, как день ползет по полу. Нил почти не обращает на него внимания. Он выключил телефон несколько часов назад. Все вокруг стало серым, блеклым, вымытым. Его тело плывет. Бесплотное. Он уже стал призраком. Свет мерцает, когда срабатывают датчики движения. Нил моргает от внезапной яркости, когда в палату вбегает медсестра, толкающая перед собой тележку с оборудованием. Она невысокая и манерная, как медсестра из детской книжки. Он не узнает ее: больница настолько большая, что он редко видит одну и ту же медсестру дважды. Она проходит половину пути в палату, прежде чем замечает его и пугается, как кошка. — Боже правый, ты что, сидел здесь в темноте? — спрашивает она, прикладывая руку к груди. — Ты чуть не напугал меня до смерти. Нил не отвечает. Его язык приклеился к нëбу. Глаза женщины фокусируются, и выражение ее лица становится трезвым. Ее взгляд метался по комнате, вычисляя имя на двери, оборудование, которое она несет на место. — Вы были здесь все это время? — спрашивает она. Нил поднимает одно плечо. Это небольшое усилие истощает его, и он снова опускает голову. Он такой сухой и усталый, что может рассыпаться в пыль от малейшего дуновения ветерка. — Вам нужно поесть, — мягко говорит она. — Это займет несколько часов. Кафетерий находится этажом ниже. Вы сможете добраться туда и обратно за несколько минут. При мысли о еде у Нила сводит желудок. Она превратится в пепел у него во рту. Он не может держать руку Эндрю, поэтому его пальцы переходят к кольцу на его пальце, крутя его по кругу, полируя до блеска. Глаза медсестры останавливаются на его руке, и выражение ее лица на мгновение меркнет. Она возвращается к своей работе, собирая аппараты в ожидании возвращения Эндрю. Не глядя на Нила, она тихо спрашивает. — Ваш муж? Нил смотрит на узкую серебряную полоску на своем пальце и кивает, один раз. Он не знает, видит она или нет. Они никогда не планировали вступать в брак. Честно говоря, они даже не думали об этом. Им не нужно было, чтобы правительство подтвердило, что они значат друг для друга. До прошлого года, когда этот штамп и юридические контракты, которые к нему прилагались, стали вопросом жизни и смерти. Кольцо до сих пор непривычно ощущается на его пальцах. — Это кажется несправедливым, — пробормотала медсестра. Ее голос стал тихим, как будто она одновременно и здесь, и за тысячу миль отсюда. — После того, как мы так долго боролись, чтобы найти друг друга. Нил поднимает голову. Она не смотрит на него; ее голова склонена, плечи сгорблены, словно она трудится под тяжелым бременем. Ее боль давняя, но Нил знает ее. Она отдается эхом в его груди каждый день. Она подкрадывается к нему, когда он не спит по ночам, страшась того дня, когда эта боль станет его реальностью. Через мгновение она возвращается к своей работе. Это занимает у нее всего несколько минут, а затем она стирает несуществующие ворсинки со своих халатов и поворачивается, чтобы уйти. Ее рука уже на двери, когда Нил произносит. — Мы должны были состариться вместе, — говорит он. Медсестра делает паузу, оглядывается на него. Их глаза встречаются, и на мгновение что-то проходит между ними. Горе, слишком низкое и древнее для слов. Потом она уходит, и Нил снова остается в тишине.

—

Солнечный свет исчез, когда дверь снова открылась. Вошедшая врач сразу же смотрит на Нила, и что-то в ее позе заставляет его с трудом подняться на ноги. Его суставы скрипят, как металл, оставленный под дождем, чтобы заржаветь. — Мистер Джостен? Нил кивает и пытается говорить, но из его пересохшего от бумаги горла не выходит ни звука. Доктор выжидает мгновение, прежде чем обратиться к своему блокноту и начать объяснение. Нил даже не слышит его. Две медсестры вкатывают в палату кровать. Врач загораживает его, когда он сразу же тянется к ней, и он позволяет загородить себя. Он не может оторвать глаз от фигуры на кровати. Эндрю выглядит таким маленьким, таким неподвижным; его руки покрыты трубками. Голова обмотана белыми бинтами. Но если он в кровати, значит, он еще дышит. Если он в кровати, значит, они прошли первое испытание. Врач продолжает говорить, и Нил знает, что должен внимать ее словам, но единственное, что его волнует, — это подойти достаточно близко, чтобы снова коснуться Эндрю. — Его брат, — прерывает он, отрывая взгляд от Эндрю, чтобы посмотреть на доктора. — Аарон Миньярд. Он уже должен быть в комнате ожидания. Она делает паузу, выглядя немного обеспокоенной, но позволяет ему отстраниться, пока медсестры заканчивают подключать Эндрю и устраивать его поудобнее. Как только одна из них кивнула ему, он опустился рядом с ним. Горло Нила болезненно сжалось. Веки Эндрю, бледные и тонкие, испещрены крошечными голубыми прожилками. Он не шевелится. Ровный писк монитора сердечного ритма удерживает Нила на месте. Он находит руку Эндрю и заполняет промежутки между его пальцами своими. Ему хочется наклониться, забраться в кровать Эндрю, поцеловать его хрупкие веки и почувствовать барабанный бой его сердца на своей ладони. Вместо этого он прижимает руку Эндрю к своей груди, предлагая тому свой собственный пульсирующий спасательный круг и молясь, чтобы он его принял. Он больше слышит, чем видит, как прибывает Аарон. Его голос так похож на голос Эндрю, но акцент немного не тот, слишком резкие нотки. Беседа длится несколько неопределенных минут. Нил то погружается, то выныривает, одновременно ужасно, гнетуще осознавая каждую уходящую секунду и не в силах ухватить ее. Они ускользают сквозь пальцы, как дым. Наконец Аарон подходит к нему. Он на мгновение замирает, глядя на брата. Нил не знает, что он видит. После того, как Эндрю поставили диагноз, Аарона сразу же отправили на обследование. Пока они не нашли никаких нарушений, но Нил понимает, что он не может не видеть свое будущее на этой койке. Есть так много вещей, которые он должен спросить, но только одна из них его действительно волнует. — Он все еще будет здесь? — спрашивает он. — Когда он проснется. Аарон вдыхает, медленно и контролируемо. Его ноздри раздуваются, а на щеке образуется впадина, как будто он борется за сохранение самообладания хирурга. — Все прошло настолько хорошо, насколько можно было надеяться, — говорит он. — Но мы ничего не узнаем, пока он не очнется. — Когда? — Они дали ему успокоительное, — говорит Аарон. — Он придет в себя завтра. Я попросил для тебя раскладушку. Это забота, которая до сих пор удивляет Нила, хотя прошло уже более десяти лет с тех пор, как они с Аароном оставили позади последнюю вражду. Он кивает в знак благодарности и опускается в кресло рядом с кроватью, стараясь не задеть Эндрю. Он не отпускает его руку. И не собирается отпускать в ближайшее время. — Ты можешь справиться с Ники прямо сейчас? — спрашивает Аарон. Рука Эндрю сухая в руке Нила. Он закрывает глаза, его пронзает кратковременный стыд. Его хрупкость никому не нужна. Он не должен быть барьером, мешающим Ники увидеться с кузеном. Это он должен советоваться с врачом, а не Аарон. Но Аарон без колебаний принимает эти обязанности от Нила, и тот с облегчением отдает их. Будет время, позже, чтобы стать сильным. Он заставляет себя кивнуть, потому что он в долгу перед Ники, затем поправляет руку Эндрю в более удобное положение и возвращается к своему бдению.

—

Нил не помнит, как заснул, но, должно быть, в какой-то момент это произошло, потому что он проснулся с тревогой. В животе было сыро и больно. В палате кто-то был, и он напрягся, приподнявшись на одной руке. — Извините, что разбудила вас, — говорит медсестра. — Просто проверяю, как он там. Нил садится, хотя голова идет кругом. Он прижимает пятку ладони ко лбу и наблюдает через тень своей руки, как она передвигается по кровати, проверяя капельницы и заменяя подстилку. Вся процедура выполняется с клиническим профессионализмом. Нил не может решить, благодарен он ей или презирает ее. — Сколько еще осталось до того, как он очнется? — спрашивает он. — Трудно сказать, — отвечает она. — Доктор может дать вам более точную информацию… — Что вы думаете? Она делает паузу, оценивая его. Нил не может собраться с силами, чтобы попытаться изобразить маску, но через мгновение она все равно говорит: — Обычно утром, — говорит она, — для такого рода операций. Иногда до обеда. Это зависит от обстоятельств. Он кивает. Когда она уходит, он поднимается с койки и, спотыкаясь, идет в крошечную ванную, чтобы ополоснуться и набрать несколько глотков воды из крана. Он пробыл там всего несколько минут, но к тому моменту, когда он вытирает руки насухо, в животе у него уже пульсирует от срочности. Он бросается обратно в комнату. Ничего не изменилось. Эндрю лежит там, слишком неподвижный, слишком тихий. Его монитор сердечного ритма показывает время, отбивая ровный ритм в стерильном воздухе. Стул рядом с кроватью скрипит по линолеуму, когда Нил снова занимает свой пост. Рука Эндрю не двигается с того места, куда Нил положил ее прошлой ночью, на складку одеяла. Он берет ее в свои обе. Никто не слышит его, поэтому он позволяет себе чуть-чуть наклониться. — Ты на полпути, Эндрю, — шепчет он. — Вернись ко мне. Его горло закрывается. Давление нарастает в его глазах, и зрение затуманивается. Он опускает голову и прижимает руку Эндрю к своему лбу, втягивает неровный воздух сквозь зубы. — Пожалуйста, — шепчет он, хотя Эндрю бы этого не хотел. — Пожалуйста, вернись ко мне.

—

К тому времени, когда приходят Ники и Аарон, Нил уже успевает обрести подобие спокойствия. Ники опускается в кресло рядом с ним и обхватывает его руками, неловко перегибаясь через пластиковый подлокотник, чтобы прижаться щекой к его виску. Нил едва чувствует это. Его тело такое холодное. Кевин следующий. Он стоит у изножья кровати Эндрю, бледнолицый, и так крепко держится за пластиковые перила постели, что они скрипят. Вскоре приходит Рене, и Ники идет к ней, зарывается лицом в ее волосы и бормочет что-то, чего Нил не слышит. Она гладит его по спине, чтобы успокоить, но ее спокойствие натянуто. В ее глазах читается страх, хотя она пытается скрыть его. Ноги Нила онемели от сидения. Аарон беспокойно перемещается между свободным стулом и окном. Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы его тень сползла со стены на пол. Тем не менее, Эндрю не шевелится. Нил проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Эндрю. Там есть маленькие трещинки, где его руки высохли. Нил должен спросить, нет ли у кого-нибудь крема, чтобы смягчить покраснения. Каждая минута кажется им ударом. Эндрю должен был бодрствовать во время самой процедуры — только так он мог предупредить их, если они сделают слишком глубокий разрез. Еще одна несправедливость, что он должен был лежать там, парализованный и обнаженный, пока они резали его. Должно быть, он все еще оставался здесь, когда его поместили под наркоз, чтобы зашить обратно. Но неизвестно, что происходило за его закрытыми глазами с тех пор. Нет гарантии, что он все еще будет здесь, когда они откроются. Если они откроются. Дверь скрипит, впуская еще одного человека. Нил не поднимает глаз, пока Мэтт не опускается перед ним на колени, осторожно касаясь его колена, чтобы привлечь внимание. Он поднимает свой пустой взгляд, чтобы встретиться со взглядом Мэтта. Тот касается его щеки — пальцы мягкие. Затем обхватывает Нила руками, зарываясь лицом в его плечо. Позади него Дэн обменивается несколькими тихими словами с Аароном и исчезает за дверью. Мэтт не двигается. Нил сдвигается, положив свободную руку на спину друга. Он видит беспокойство в глазах остальных, когда они смотрят на него, но он ничего не может сделать. Пока они не узнают — пока Эндрю не проснется — Нил находится в чистилище промежуточного состояния. Он не может ни горевать, ни праздновать. Он мечется между одним и другим, и оба варианта будущего держат его в одинаковой власти. Что, если я никогда больше не увижу тебя? Он больше не может даже умолять Эндрю проснуться. Слова, молитвы — все это тает в бессмысленном ветре. Когда Дэн возвращается, она раздает бутерброды ожидающим. В комнате так много людей — Нил подозревает, что кому-то пришлось запугать администратора, чтобы тот впустил их всех сразу. Эндрю бы это не понравилось. Слишком тесно. Дэн занимает стул рядом с Нилом. Мэтт высвобождается и поднимается, его колени трещат от ударов по твердому линолеуму. Нил пытается отказаться от предложенной еды, но Дэн непреклонна. Она угрожает накормить его насильно, если он не будет есть, пока он не сдается, проглатывая несколько безвкусных кусочков неопознанного сэндвича. Она дает ему в руку Повэрэйд и следит за тем, чтобы он пил. Монитор продолжает пищать. Часы тикают дальше, едва успевая за временем. Медсестры и врачи вбегают и выбегают через нечетные промежутки времени. Их взгляды становятся все более мрачными, когда солнечный свет ползет по полу и начинает ползти вверх по противоположной стене. Дэн проводит рукой по плечу Нила. Позади него кто-то переговаривается с медсестрой, что-то говоря о койке. Он моргает, поворачивает голову, пытаясь сосредоточиться. Рука Эндрю выскальзывает из его захвата, и он поправляет руку. Руки Ники обхватывают плечи Аарона, даже когда Аарон негромко разговаривает с врачом. Свет из окна почти погас. Рука Эндрю снова соскальзывает. Каждый нерв в теле Нила словно загорается одновременно. Его взгляд снова устремляется на Эндрю, фокусируясь на нем. Бледные веки Эндрю, кажется, сдвигаются, всего на мгновение. Дэн крепче сжимает плечо Нила. — Эндрю, — говорит он. — Эндрю, я здесь. Ничего не происходит. Сомнение закрадывается в его сердце. Он почти не спал последние недели. Он делает медленный, болезненный вдох и упирается головой в руку Эндрю. — Вернись домой, Эндрю, — шепчет он, не заботясь о том, кто слышит его. — Возвращайся домой. Дэн сжимает его руку, и лицо Нила становится горячим, по щекам ползет влага. Капелька дрожит и падает, попадая на кольцо на руке Эндрю. Его дыхание громко отдается в ушах. Ники задыхается позади него. — Нил… Он поднимает голову. Глаза Эндрю чуть приоткрыты. Он смотрит прямо перед собой, взгляд из-под ресниц расфокусирован. — Эндрю? — говорит Нил. Едва смея надеяться. Едва осмеливаясь даже думать об этом. На мгновение — ничего. Затем глаза Эндрю скользят по нему, медленно, как закат. Его пальцы дергаются, и Нил ослабляет хватку, но, похоже, Эндрю хочет не этого. Его пальцы слабо тянутся к Нилу, и он поднимает руку, прижимая ладонь к боковой стороне своего лица. — Нил, — бормочет он. Воздух в легких Нила густой, как патока. — Я здесь, — говорит он. Большой палец Эндрю движется неуверенно, поглаживая скулу Нила. Он опускается под его глаз, касаясь влажной кожи. Его голос такой слабый, что Нилу приходится наклониться, чтобы расслышать его. — Ты… Его глаза медленно моргают, как будто измученные усилием, которое требуется, чтобы поднять их. — Беспорядок. Всхлип, почти смех, вырывается из груди Нила, сбивая с ног то, что было прижато там неделями. Он качает головой, слепо вглядываясь в ладонь Эндрю, чтобы поцеловать его пальцы. — Что еще нового? — говорит он. Кто-то что-то говорит, и Нил резко вспоминает о существовании других людей. Глаза Эндрю обводят комнату, его рот неприязненно поджимается. — Слишком много… людей, — бормочет он, и теперь Нил действительно и смеется, и плачет, и впивается поцелуями в костяшки пальцев Эндрю, и прижимается щекой к его ладони, и ему все равно, кто это видит. Когда-нибудь ему придется понять, как сказать «прощай». Сегодня Эндрю здесь, и Нил здесь, и воздух, который они разделяют, одновременно священен и совершенно обыденен, потому что он эфемерен, как ветер, потому что они живы, чтобы дышать им. Сегодня этого достаточно.