1
17 июля 2022 г., 10:57
У Джеймса Гордона кружится голова, но он ясно понимает, что своим выстрелом облегчил участь Тео Галавана. И, если с мертвеца есть спрос, то он должен быть ему благодарен. Смерть не досталась бы этому ублюдку так легко. Учитывая, что Пингвин всё ещё находится рядом с трупом, судьба Галавана была бы намного более незавидной, будь он до сих пор жив.
Джеймс опустошён и повержен, он сидит в машине и знает, что будет прокручивать это убийство в мыслях до конца своей жизни и никогда не расстанется с ним. Оно было незаконным, подлым, против всего, во что он верил и к чему стремился. Но сейчас это оказалось единственным способом совершить правосудие.
И помочь другу. Да, их дружба была, мягко говоря, странной и с шероховатостями. Но когда Пингвин посмотрел ему прямо в лицо и сказал: «Он убил мою маму, Джим», Джеймсу не пришлось выбирать. Он всегда знал, на чьей он стороне. Пингвин произнёс это так, словно просил у него понимания, будто видел перед собой того, кто действительно способен понять. Плевал он на копов вокруг, на то, что за ним охотится уйма народа. Его глаза горели мучительной болью, искажая и без того резкие черты лица, но руки при этом крепко сжимали оружие. Пингвин был готов совершить возмездие, даже испытывая бурю внутри. И вопреки всему держал себя в руках, имея чёткую цель. Был собран и холоден ради того, чтобы уничтожить Галавана.
Именно эта дисциплинированность заставила Гордона отбросить последние сомнения. Пингвин должен был быть на грани помешательства, но он мыслил трезво. И в его просьбе о помощи Джеймс узрел высший закон – воздаяние за смерть близкого человека. Невинного человека, что важно. И обычные протоколы здесь справиться не могли.
Когда Гордон только пришёл на службу, то считал, что всё можно сделать по правилам. Но потом Готэм развернулся перед ним во всей своей красе, распустился, как цветок, обнажив всю уродливость неоднозначных ситуаций и непростых решений. Тогда Джеймс понял, что он был не прав. Ему самому частенько нужны были лазейки. Без них здесь было крайне сложно.
«Ты же не пойдёшь против своего маленького друга?» – Селина была права, говоря это. Гордон же не мог признаться в этом вслух и при любых подобных вопросах предпочитал промолчать. Негоже самому честному копу Готэма открыто объявлять, что с Пингвином он выбрал дружить. Что его логика вызывает в нём отклик. Что боль, отравляющая Пингвина, понятна ему, и на этот раз понятна настолько глубоко, что заражает до самого основания.
Все те люди, которые считали, что Пингвин – сумасшедший, ошибались. Он был в какой-то мере предсказуем. Раз уж даже Гордон заподозрил, что что-то тут нечисто, с этими убийствами кандидатов в мэры и поджогами. Окончательно развеяли сомнения слова Гилзина о том, что сотворил Галаван. И Джеймс поверил. Сразу. Мысленно с огромным облегчением радуясь тому, что всё это не план Пингвина. Его заставили. Он всё ещё тот же чёртов прагматик, но никак не чокнутый псих, подобный беглецам из Аркхема.
Оказавшись перед выбором, что же делать с их прекрасным подставным героем Готэма, Джеймс не мог не признать: Пингвин прав, выход только один, иначе Галавана не остановить. Слишком много влияния и денег, снова выйдет сухим из воды. В любом случае, у Гордона не было желания пытать этого выродка до смерти, только остановить, одной-единственной пулей.
Он позволил Пингвину просмаковать сладость отмщения, не препятствуя тяжёлым ударам бейсбольной битой. Их было не меньше двадцати. Джеймс практически неотрывно смотрел, лишь единожды отведя взгляд от Пингвина, который сосредоточено опускал биту. Ещё. И ещё. Лихорадочный блеск в глазах. Боль, сменяющаяся яростью. Ярость, превращающаяся в кровожадное торжество. Джеймс будто отсутствовал в тот момент, будто наблюдал со стороны. Его едва хватило на некоторое удивление где-то на краю сознания: Пингвин даже не удостоил Галавана ножа. Только бита. Должно быть, этим он обозначил крайнее неуважение к убийце своей матери. Забить, как бешеное животное. А не прирезать, как врага. Джеймс сразу заметил: Пингвин предпочитает нож. Но это не тот случай.
Финал был быстрым: когда Галаван начал умолять Джима убить его, он остановил Пингвина окриком. А затем сделал то, что должен был. Джеймс посчитал это милосердием.
И, судя по тому, что Кобблпот теперь возвращался без зонтика, пуля, несомненно, оказалась куда лучшим исходом.
Пингвин подошёл к машине, бодро хромая и маниакально улыбаясь до самых ушей. Это – именно то, что Джеймс в нём уважал. Освальд Кобблпот никогда не стеснялся выражать свои эмоции. Он умел быть искренним и когда трусливо умолял о пощаде, и когда злился, и когда был доволен. При этом чувства вряд ли можно было назвать его слабой стороной: за масками услужливости, вспыльчивости, напористости и сумасбродства скрывался живой ум. Если Пингвин пресмыкался, стоя перед вами на коленях, то это ещё не значило, что в то же время в его голове уже не выстраивался очередной план, как выгоднее использовать ситуацию в своих целях. И вас лично тоже. Любой провал для Пингвина – не трагедия, а вызов. И это достойно восхищения. Об него вытирали ноги, его запугивали, его унижали, но при всём этом каждый его обидчик глубоко заблуждался относительно умственных способностей Пингвина. Его недооценивали, очень и очень зря. Джим старался не делать этого.
Освальд Кобблпот был фонтаном эмоций, а Джеймс, напротив, – глубоким колодцем, на дне которого что-то ещё плескалось, но попробуй, доберись. Кобблпот горел ярко, как огонь, был открыт и честен – всегда честен – в своих чувствах. И этого решительно не умел и не мог позволить себе Гордон. На самом деле, он так и не смог понять, как давно всё это возникло по отношению к Кобблпоту. Когда он отпустил его, толкнув в Готэм-ривер? Когда понял, что уже тогда Пингвин использовал его? Когда увидел, как он поднялся с самых низов до невиданных высот? Откуда он мог знать, что всё сложится именно так? Пингвин всякий раз бросался в омут с головой, верил, его предавали, но глядите-ка – жив и здоров. Ну, большей частью. Только он мог быть счастлив в таком паршивом месте, как Готэм. Только он мог хромать с такой искренней улыбкой на лице. Только он умел хромать с достоинством. И Джеймс сомневался, что ещё хоть одна хромающая фигура в этом городе способна была испугать одним своим видом.
Пингвин был уверен в своих самых абсурдных действиях. Гордон этим похвастаться не мог, путаясь в собственных решениях и обещаниях. Его тянуло на дно. А у Освальда, кажется, между дном и поверхностью был личный лифт. Или вовсе телепорт.
Апогей ненормальности Джеймса оказался именно в невольном восхищении этим человеком. В желании коснуться этого недоступного ему изворотливого ума. Приблизиться. Возможно, попытаться понять. Однажды это просто приходит: стремление преклониться перед этой внутренней силой. Он уже не раз уступал Пингвину, и сегодня слишком легко позволил себя уговорить. Должно быть, это и есть та самая тёмная сторона, которой он желает поддаваться. Та часть души, которая готова вершить свой суд, минуя все законы.
Джим всегда считал себя простым: его чувства можно было описать в самых понятных словах, его видение ситуации было чёрным или белым, весь мир подчинялся в его глазах бинарной логике. Всё было ясно и понятно. До тех пор, пока он не приехал в Готэм. Харви настаивал, что Джим должен смириться с тем, что здесь происходит. Но это не могло произойти в один миг, и Джеймсу Гордону пришлось пережить болезненную трансформацию. Мир начал приобретать полутона. Джим стал совершать сомнительные поступки, запутываясь в том, что правильно, а что нет. В том, правильнее ли одно решение, чем другое, и насколько. Всем вокруг с необычайной лёгкостью давались правила Готэма, но не Джеймсу Гордону. Он чувствовал себя чужеродным, неспособным влиться, отвергнутым.
В отличие от Освальда Кобблпота, который мог плести интриги из собственных провалов в этом тёмном городе и в конечном итоге оказываться в выигрыше. Джеймс не знал, как назвать то, что он испытывал, глядя на этого человека: уважение? Восхищение? Почтительность? Может, то самое преклонение? Это были все те оттенки, в которых Джим не разбирался. Вся эта совокупность чувств давила. А Пингвин будто ещё и знал точно, когда и на что додавить в нужный момент. Даже Харви не мог склонить его на тёмную сторону. Но Пингвин мог. Завуалированно, обходными путями. Как если бы он имел на него неведомое гипнотическое влияние. Джим ощущал эту незримую нить, которая их связывала. Ощущал и смирился, в какой-то приемлемой для себя степени. Согласился на эти узы. Пережил собственное перерождение, оказавшись растерянным и напуганным в этом совершенно новом и невообразимо красочном для него мире. В котором Пингвин вдруг оказался ему не врагом, а грани правильного и привычного стёрлись и перемешались между собой.
Джим Гордон давно не понимал себя. Знал лишь то, что потерял покой.
Наконец, Кобблпот опускается на пассажирское сиденье, хлопает дверью, поправляет своё цветастое пальто, затем сдвигается и оглядывается между кресел назад. «Смотрит на причал», – понимает Джеймс. Словно убеждаясь в том, что Галаван точно мёртв. После всего-то. Видимо, наслаждается проделанным, потому что самодовольная гримаса не сходит с его лица. В глазах же, тем не менее, можно разглядеть усталость и пустоту. Встрепенувшись, Пингвин одним точным движением поправляет свои острые пряди торчком, придавая им надлежащий вид. Джим поворачивается в его сторону, желая внимательнее проследить за его действиями, не нарочно, скорее, по привычке. Сталкивается взглядом с Кобблпотом, который уже перестал таращиться на место убийства и, заметив, что за ним наблюдают, с искренним любопытством и тут же выданной широкой обезоруживающей улыбкой смотрит прямо, не таясь. Он изменчив, легко перелистывает свои эмоции, как книжные страницы. Джеймсу трудно выдержать всё навалившееся за этот день. Особенно, эту ребяческую, практически детскую улыбку и вид прозрачных глаз, таящих где-то на дне нечто, до жути напоминающее благодарность. Помешательство окончательно берёт верх над разумом. Джиму остаётся лишь слегка наклониться и коснуться губ Пингвина. Мысли резко отключаются, и наступает долгожданное облегчение. Кромешная тьма под опущенными веками усиливает головокружение. На удивление, Кобблпот отвечает ему. Спокойно, не торопясь. Ни капли страсти, ни секунды беспокойства. Его чёлка лезет Джеймсу в глаза и щекочет щёку.
Джим переживает колоссальное расслабление от того, что всё скопившееся внутри нашло выход. До тех пор, пока до него не доходит: в поцелуе нет ни грамма той человеческой близости, которой обычно желают двое. Скорее неявный интерес, просчёт, анализ. Постепенное понимание случившегося обескураживает. Его использовали. То есть, это было вполне ожидаемо, но Джеймс думал, что в этом будет хоть что-то личное. Теперь же он сомневался в своих выводах. Смешно. Джим Гордон всеми силами противился быть ручным копом на побегушках у мафии. Но стал ручным копом персонально для Освальда Кобблпота. И, даже убив ради него, не получает заслуженного эмоционального поощрения. Он знает, что Кобблпот не забудет этого. Но Джиму давно требуется нечто большее, чем услуга за услугу.
Когда Пингвин отстраняется, его движения вновь энергичны, а глаза полны уверенности. Он спрашивает, откидываясь на спинку сиденья и устраиваясь удобнее:
– Это было восхитительно, не находишь? – Пингвин нервно скалится, непроизвольно вздёргивая губу и облизывая клык.
И Джеймс знает, что он говорит не о поцелуе. Убийство Тео Галавана – вот что он считает восхитительным.
