Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Лесли беременна, и это всё меняет. Джеймс думал так, думал. И, кажется, даже стремился быть нормальным. Но, если вспомнить, то он вечно всё делал не так: он не согласился уехать из Готэма. Он подверг Лесли опасности. Он лгал ей. А теперь… Ребёнка не будет. И за массивными решётками Блэкгейта есть время на долгие раздумья о собственной несостоятельности. Гордона пугает то, с какой покорностью он принимает своё поражение в борьбе за обычную, ничем не примечательную жизнь. Возможно, внутренне он давно смирился с тем, что не способен быть по-настоящему надёжным партнёром. Вместе с принятием приходят воспоминания о Пингвине. О жгучем разочаровании, стоявшем в его глазах в Аркхеме. Как он просил его о помощи, а затем проклинал, упоминая убийство Галавана. Хорошо, что все вокруг считали Освальда в тот момент не более, чем умалишённым, а иначе… Впрочем, наверняка Пингвин позволил себе орать на весь двор психбольницы только потому что тоже отдавал себе отчёт в этом. Хитрый стервец. Теперь Гордон сожалеет о том, что позволил ему попасть туда. Сожалеет и в то же время понимает, что поступил бы так снова. Замкнутый круг. И это после того, как Пингвин отмазал его, как мог. Джеймс чувствует себя обязанным по отношению к нему так давно, что это стало нормальным, привычным. Что не так сейчас? Ведь Джим воплотил в реальность своё видение правосудия, уверовав в закон, собственные силы и адекватность происходящего. Однако со стороны это скорее напоминало позорный слив. И где, в конце концов, Джеймс оказался? Если бы не Буллок со своими связями с Фальконе. И, вроде бы, всё удаётся: побег из Блэкгейта, Гордон свободен как никогда, руки не связаны полицейским уставом, дело Уэйнов продвигается, но чего-то не хватает. Джеймс знает: Пингвина. Его прощения и понимания. Пингвин сам говорил: «Мы те, кто мы есть». Он осознаёт это, как никто другой. Они не враги друг другу. И никогда ими не будут. Они вновь вместе убивают Тео Галавана, воскресшего под именем Азраил. Джеймс видит в этом не случайность, но перст судьбы. Пингвин приходит как нельзя вовремя. И, кстати, смотрится отлично в сравнении с тем, каким Джим видел его в Аркхеме. Снова идеальный костюм. Зонт. И Бутч. Пингвин не выглядит разъярённым в счёт старых обид, и это радует. Он обращает свои слова только к Джеймсу, проникая ими под кожу, будто ничего и не произошло между ними. Будто не за них обоих Пингвин отсидел в Аркхеме срок с чёрт знает какой терапией. Должно быть, удовлетворение от возможности убить Галавана ещё раз смягчило его возможный гнев. Чуть позже Гордон видит его в управлении, безупречно свежего, обновлённого, полного харизмы. Заново поражается его способности подниматься с самого дна: Пингвин отсидел в Аркхеме, фактически, потерял всё, а теперь продолжает свои мутные дела так, словно ничего и не случилось. Через некоторое время Джеймс дарит ему Фиш Муни, просто потому что в тот момент не может сделать иначе. Пингвин заслуживал того, чтобы получить её в свои цепкие лапы. Кстати, Валери Вэйл – отчаянная журналистка – думает, что Джеймс сделал это из-за денег. Но он должен ему, должен. И ощущает в тот же миг: нужно держаться подальше от него. Разобраться в себе. Разобраться… Разобраться… Пингвин начинает свои игры в мэра Готэма, позволяя любоваться на себя хотя бы на экране телевизора. Вид Нигмы, неискоренимо маячащего где-то возле Кобблпота, порядком раздражает Джеймса. С Эдом у него свои счёты, да и Эд – настоящий психопат. Он одиночка. Это-то и отличает его от остальных безумцев этого города. Пингвин – человек, погрязший в криминале и жестокости. Но ему никогда не чужда была компания. Пингвин умел дружить, на свой лад. Он дарил благосклонность или подвергал наказанию, но не был равнодушен. Джеймс слишком пристально наблюдал за ним, чтобы не замечать этого. Поэтому, впервые увидев Пингвина в компании Нигмы, он сразу подозревал последнего в использовании Кобблпота, не более того. А Пингвин ужасно не любит, когда его используют. Он будет разочарован. Джеймс невесело ухмыляется своим мыслям. Все его попытки отстраниться всегда лишь возвращают его в начало пути. Когда Пингвин настолько умело дёргал за ниточки, что теперь имеется то, что имеется. Старый друг. Должно быть, самого Кобблпота нисколько не удивляет собственная способность влиять на людей, раз тот поцелуй ничуть его не смутил. Он так и не дал никакого комментария на этот счёт. Ни единого намёка. Но сам Джеймс всё не может забыть о том, как это: соединиться с ним. Обескураженный отсутствием какой-либо реакции, он бесконечно проматывает по кругу мысли о Пингвине в своей голове. Джим признаётся сам себе – он не привык к тому, чтобы его игнорировали. Не привык добиваться. Он всерьёз полагает, что его славы отличного парня должно хватать на то, чтобы не придавать значения таким мелочам. Но Кобблпота явно этим не поразить. Видимо, перед королём Готэма следует объясняться детальнее. Даже если сам не до конца понимаешь, что именно испытываешь. Когда Гордон советует Брюсу признаться в своих чувствах к Селине, Брюс неожиданно ловит его на этом: поступает ли так он сам? Нет, этот поезд давно ушёл для Ли. Но Брюс не о ней. Он о девушке, с которой Джим встречается сейчас. Валери, которая помогает ему расслабиться, но которой он на сто процентов точно не собирается признаваться в любви. У него есть другой объект для подобных метаний. Хотя прошло столько времени с тех пор, когда можно было бы как-то развить их дружеские отношения в нечто большее. Вероятно, уже поздно. А может, это всё ещё только стартовая точка, не более. После того, как Джервис Тетч заставил его выбирать между Валери и Ли, Гордон долгими ночами криво усмехался себе в кулак. Нет, ему нравилась Валери, он был глубоко привязан к Лесли, нёс ответственность за происходящее с ними обеими, но Тетч ни черта не разобрался в том, без кого бы Джеймс на самом деле оказался потерянным, и ради кого он действительно был готов пойти на всё, поступаясь своими принципами, мараясь в грязи. Глупый, глупый Джервис. А ведь можно было это вытащить из него под гипнозом, легко. И он был близок, когда спрашивал, готов ли Джеймс расстаться с жизнью без любви. Да, он был готов. Особенно, с трудом и страхом признаваясь самому себе в том, кому эта любовь предназначалась. И снова: можно ли весь этот калейдоскоп эмоций обозначить одним-единственным словом? После того, как Тетч, наконец, заслуженно отправился в Аркхем, Джеймс вновь вернулся на работу в полицию. Один раз коп – всё время коп. И вскоре он всё-таки встречается с Пингвином. Кортеж мэра припаркован возле полицейского управления, когда Джеймс выходит из служебной машины. Освальд стоит у автомобиля, нежно смотря в сторону ступеней. Джеймс поворачивает голову и видит Нигму, который моментом позже скрывается за дверями полиции Готэма. – Господин мэр, – зовёт Гордон, стараясь сглотнуть горечь от увиденного. В эти отчаянные времена у них невыносимо мало точек соприкосновения. Густой поток событий надолго разделил их. Кобблпот поворачивается, выражение его лица становится приторно-радушным. Маска сменилась на приличествующую случаю. – Для тебя всегда просто Освальд, Джим. Рад тебя видеть! – Есть разговор. Кофе? – Джеймс кивает на забегаловку слева на углу. Освальд, кажется, за секунду оценивает ситуацию, что-то тихо говорит внутрь автомобиля и захлопывает дверцу. – Почему нет? – с лучезарной улыбкой отвечает он, а Джеймс видит, что всё уже просчитано. Забегаловка. Кофе. И он сам, весь Джим Гордон, разложен по полочкам. Всё так и есть, потому что, только войдя в кафе, Пингвин раздаёт указания: – Хелен, два виски. В вип-комнату. У него везде свои люди. Джеймс знать не знал ни о какой вип-комнате, хотя бывал здесь сотню раз. Собственно, она оказывается всего-то каморкой без окон с тусклым освещением. И они здесь вдвоём: Джеймс и Освальд. – Снова в форме и при параде? Должен сказать, что образ свободного детектива в кожаной куртке тебе тоже весьма шёл. Слышал о твоих приключениях, – дружелюбно начинает беседу Пингвин, осматривая Джеймса так, будто давным-давно не видел. Обжигая открытым внимательным взглядом. – Напряжённое было время. Освальд салютует ему стаканом с виски, словно говоря: «У меня тоже». Его притворно-добродушные хитрые глаза вмиг приобретают стальной блеск, а в голос прокрадывается настоящий лёд: – Так что тебе нужно, Джим? В голосе нет интереса, потому что он и так наверняка понимает, что Джеймс использует первую подвернувшуюся возможность. – Я хотел извиниться. За Аркхем. За то, что сказал тогда тебе там. За всё это. – Я думал, что ты извинился, отдав мне Фиш Муни, – а глаза так же холодны. Не простил. – Кажется, этого недостаточно. Пингвин плотоядно улыбается. – Предположим. Но у тебя есть мой телефон, разве нет? – Лицом к лицу как-то сподручнее. Посмотрев на него с усталой снисходительностью и поморщившись, Пингвин говорит: – Вот что я тебе скажу, Джим: ты никогда не бываешь честен с самим собой. Так и будешь разрываться между тем, чего тебе хочется, и тем, как надо. А я не привык быть на втором месте. Джеймс не берётся разгадывать эту загадку, а потому спрашивает: – Что ты имеешь в виду? Освальд меняет наклон головы и обращает на него спокойный взгляд: – Ты совершенно не умеешь любить, Джим Гордон. Мне проще найти других людей для своего бесценного внимания, чем дождаться, пока ты разберёшься со своими беспорядочными чувствами. Но, – акцентирует он, – если ты и справишься, ты жаждешь только обладать. Ты не более, чем собственник. Мне же нужно нечто большее. Пингвин смеётся, фальшиво, в этом смехе нет тепла и радости. А после выпивает свой виски. Его безупречный костюм, как броня. Запонки сверкают, выглядывая из-под рукавов пиджака. Каким образом можно пробить эту прочную защиту и обратить внимание на себя? В голове путаница, и времени на обдумывание вариантов в обрез. Джеймс не выдерживает и, выбравшись из-за стола, встаёт на колени перед стулом, на котором сидит Освальд. Кобблпот тут же прекращает кривляться и вмиг становится собранным и высокомерным. Его зрачки, будто тёмные бездонные колодцы. Беспощадные в своём безразличии. Для самого Джима упасть на колени куда как проще, чем сказать о своих слабо оформленных чувствах вслух. – Ты даже в этом не искренен, – фыркает Пингвин равнодушно. – Ты мог бы опираться на мою руку, а не на трость, когда идёшь по улицам Готэма, – выпаливает Джеймс на одном дыхании, не понимая, как смог без предварительного проигрывания на сотню раз в голове произнести эту фразу. Она буквально появилась на его языке сама. Освальд смотрит на него чуть более серьёзно, изучающе. – Никогда. Джеймс не может возразить, только изумлённо хмурится. – Никогда не осмелишься, – поясняет Пингвин и снова принимает более расслабленную позу. – Ни перед кем. Со стыда умрёшь. Так зачем валишься на колени? А ещё лучше, давай сразу начистоту: секс меня мало интересует. Он странно и торжествующе улыбается. – Тебе ничего не светило, кроме ужинов при свечах и поцелуев. Дело в том, что мой максимум далёк от твоего минимума. Поэтому мне проще с другими людьми, Джим, – Освальд говорит быстро, по-деловому, словно решая какую-то проблему. – Но ты был и, надеюсь, будешь мне добрым другом и впредь. А свою мужественность продолжишь и дальше вымещать на дамах. Надеюсь, это тебе поможет. И это не сарказм. Пингвин поднимается, поправляет пиджак и готов уйти. Гордон тоже встаёт и отряхивает брюки. – Я был на могиле твоей матери, – использует последний шанс Джеймс. И он не врёт, был. Думал о Галаване. Вспоминал, почему позволил себе убить его. И пришёл к выводу, что сделал бы это снова. – Это грязный ход, – заявляет Пингвин и хмуро глядит исподлобья, ожидая продолжения реплики. Джеймс пытается прибавить искренности своему тону: – Я всё ещё по-настоящему соболезную твоей утрате. Галаван… Это действительно было так. Чтобы обречь несчастную Гертруду Капельпут на погибель, нужно было быть откровенно гнусным подонком. И, каким бы ни был Освальд Кобблпот, его отношение к матери можно было назвать исключительно благопристойным. – Галаван заслуживал куда более изощрённой смерти, я бы с удовольствием убил его в третий раз. И желательно, чтобы он при этом всё осознавал, – привычно ощеривается Пингвин, выходя из вылизанного образа мэра. – Я стоял перед ним на коленях. Я унижался, умолял его. Я просил убить меня, а её отпустить. Разве это было плохим предложением? Она всё ещё была бы жива, сейчас. Он скалится, как зверь, демонстрируя то нечеловеческое, что всегда было ему присуще. – И как бы она жила без тебя? Ты можешь себе представить, каким бы мрачным было её существование без единственного и любимого сына? Она может спать спокойно, раз ты жив и здоров. Я принёс на её могилу свежие цветы. – Какие цветы, Джим? – устало спрашивает Освальд. – Какие, к чёрту, цветы? Такое ощущение, что он ему смертельно наскучил. Для Джеймса чувствовать себя надоевшим в новинку. И не сказать, что это приятно. Он отвечает: – Э-э, лилии. Белые. Если это важно. Острый взгляд пронзает не хуже ножа. – Откуда ты знаешь, что мама любила их? Тебе Эд сказал? – Что? При чём здесь Эд? – Джеймс даже слышать о нём не хочет. – Неважно. Ладно, ты заслужил поцелуй, – Освальд закатывает глаза, и это никак не вяжется со сказанным. – Но за это скажешь спасибо моей маме, которая сейчас на небесах. – Такая святая женщина может быть только там. Гордон и не сомневается в том, что именно любовь матери сделала Освальда таким сильным и уверенным в себе. – К слову, мама не была безобидной простушкой, – вдруг откровенничает Пингвин, будто услышав его мысли. – Та ещё штучка, я, конечно, понял это, только когда повзрослел. Какие-то из её способностей явно перешли мне по наследству. Но предупреждаю: не смей пытаться манипулировать мной памятью о ней. – Я, нет! – запнувшись, выдаёт Джеймс. – Это не ради того, чтобы ты меня чем-то одарил. Этот разговор в целом ни капли не соответствует ожиданиям Джима. – Так вот как ты это воспринимаешь. Интересно. Кобблпот делает шаг навстречу и надменно смотрит на Джеймса снизу вверх, чересчур сильно опираясь на трость. Его голос вкрадчив, богат на полутона и интонации: – Будь тем, с кем мне порой захочется изменять своим взглядам. Будь удобным. Пойми, наконец, что мы из разных миров, и прими это как данность. И раздели уже работу и личную жизнь. Тогда, возможно, обретёшь то спокойствие, которое ищешь. Уголки его губ изгибаются в насмешливой улыбке, а Джеймс склоняется и мягко сцеловывает этот изгиб. Ему жутко хочется сжать Освальда в своих объятьях, взлохматить волосы и придать причёске растрёпанный вид, затем снять многочисленные слои его одежды… Но какое он имеет право? Освальд не перестаёт удивлять: он невесомо трётся своим носом об его, скользит острым кончиком по щеке к самому уху и тихо говорит: – Иногда ты мне нравишься, Джим. А после исчезает. Джеймс берёт со стола свой нетронутый стакан и опрокидывает в себя виски. Он уже твёрдо решил, что преодолеет свою трусость и назначит Освальду встречу. Обозначить это свиданием не поворачивается язык: Пингвин так и не проявляет к нему никакой заинтересованности. Только позволяет быть ближе, чем другу. Так когда? Вот тут Джим начинает путаться в показаниях. Когда будет свободное время. Да. Точно.