Есть работа, есть личное. Есть Освальд

– Так не может продолжаться вечно, бойскаут, – говорит Харви в ответ на то, что Джим снова собирается переночевать у него. Поначалу он ночует в полицейском управлении. Вся эта неразбериха с утра до вечера, куча бюрократии, бумаг, Харви суетился покруче него, внося то тут, то там в документы по расследованию не совсем правдивую информацию. В один из вечеров Харви зовёт его к себе, после распития бутылки виски спится просто замечательно, но через сутки Джим снова устраивает ночлежку в управлении. В первый же свободный день он встречается с Барбарой. Она расспрашивает его о случившемся, а он рассеянно отвечает невпопад, чем злит её. В его разуме всё размыто, кроме мысли о том, что маленькая Барбара снова может жить в мирном Готэме. Его моральных сил не хватает ни на что, кроме прогулки и радости от того, что теперь ему не нужно переживать, где находится его дочь и не попадёт ли она случайно под горячую руку Альянса. От этой встречи становится немного легче. Джим начинает ощущать землю под своими ногами. И, тем не менее, он неопределённое время кантуется то в здании полиции, то у Харви. – Какие предложения? – угрюмо интересуется Джим у Харви. – У тебя есть квартира, смею заметить. Да. Вот только Джим задевал куда-то ключи от неё. И, скорее всего, они спокойно лежат в консольном столике известно у кого в квартире вместе с дубликатом. Чёрт, кто бы мог подумать, что эти ключи понадобятся в настолько срочном порядке. – Ключей нет, – вносит ясность Джим. – Ну, можно вскрыть замок, но… Брось, Джим, ты же не будешь бегать от неудобного разговора до конца жизни? К тому же, тебе всё равно нужен будет приличный костюм, чтобы появиться на награждении за очередное спасение Готэма. И если я красив по определению, – Харви касается своей шляпы, – то вот тебе нужно приодеться. Его слова заставляют Джима улыбнуться. – Видишь? – Харви замечает его улыбку. – Ты уже в форме. В итоге, всё отлично, ведь так? Альянс разгромлен, авторитет полиции на высоте, гражданских, попавших под руку, нет, а наш Мистер Зеркало оказался в итоге действительно странным парнем, учитывая вещи, найденные в его квартире. Нашли там разную идеалистическую муть, пособия по взрывчатым веществам и прочие сомнительные издания. А ещё лёгкие наркотики. Опознали Мистера Зеркало по отпечаткам пальцев, он однажды попадался за мелкую кражу в нетрезвом виде. – Эти вещи могли быть подкинуты, – глухо говорит Джим. – Несомненно. Но не удивлюсь, если нет. – Он заслужил тюрьму, а не смерть. – Джим, если бы мы взяли всех их живыми, им бы всё равно грозила казнь за терроризм. Им всем. Харви прав. Жертвы от подрыва зданий были. Кому-то пришлось хоронить своих родственников. Семьи пострадали. И каждый из Альянса, даже всего лишь красивый голос для заявлений, поддержал это. – Пингвин красиво нас сделал, тут ничего не сказать. Но и избавил нас от лишней работы. Он всё виртуозно провернул в лучшем виде. Неудивительно, он тот ещё махинатор. Как он и сказал, у него дар. «Дар, с которым я не могу смириться», – думает Джим. В эту ночь он не в силах заснуть и вдруг решается. Ему всего-то нужно заехать и забрать ключи. Освальда может не быть дома, легко. Так чего он боится? Он вызывает такси и едет. Фонари тускло светят, давая возможность грабителям всех сортов остаться незамеченными в тёмных подворотнях. Готэм снова живёт своей жизнью, как и было испокон веков. Знакомые двери, ставший родным лифт. Джим раньше никогда так не привыкал к вещам. Возраст, видимо, начинает сказываться. В холле он неслышно подходит к двери и старается не шуметь, открывая замок. Квартира встречает его тишиной. Включив лампу на консольном столике, Джим с удивлением замечает: трость Освальда здесь. Он дома? Прислушавшись ещё раз, Джим решает, что он спит, если всё-таки тут. Не выдать бы себя шумом, у Освальда всегда был чуткий сон. Выдвинув ящик столика, Джим сразу же обнаруживает ключи от своей квартиры и забирает их. Повернувшись обратно к двери и сделав шаг, он замирает, услышав какой-то звук. Но потом понимает: в Готэме всего-навсего начинается очередной дождь, и это капли разбиваются о крыши. Джим оборачивается и разглядывает громады окон. Вид из них давно отпечатан в сознании. Готэм с высоты во всей своей серости. Харви, кажется, дело говорил, и Джим не станет больше бегать. Бояться бессмысленно, как и стоять здесь, словно вор. Поэтому Джим осторожно проходит в гостиную. Всё здесь в том же виде. Тогда он проходит в спальню, и да – Освальд крепко спит. По крайней мере, выглядит это именно так. Джим присматривается. Ничего не изменилось: одна его нога согнута в колене, другая распрямлена, одеяло сползло с неё. Штанина пижамы задралась и обнажила шрамы. Увидев их, Джим не может сдвинуться с места. Всё смотрит и смотрит. Неужели нужно развернуться и уйти? Неужели никогда и ничего не будет между ними просто? Почему Джим всегда обманывается, а потом получает щелчок по носу? Можно ли простить предательство? Освальд никогда не изменится. Это убивает. Джиму досаждают глупые мысли: почему Освальд здесь, в их постели? Потому что это ничего не значит? Или потому что, наоборот, значит? Но, если отбросить всё, это же его квартира. Почему бы ему и не находиться тут. И зачем Освальд говорил ему о доверии? О каком доверии может идти речь, если Освальд в любом случае всегда всё делает по-своему и не считает нужным делиться этим с Джимом. Ведь в этот раз он мог сказать, предупредить. Мог обсудить с Джимом план. И, вероятно, всё прошло бы точно так же, но Джим хотя бы был в курсе. Джим даже мог бы согласиться с убийством Мистера Зеркало и Джейкоба… Как когда-то согласился на убийство Галавана. Думай о Готэме, но думай быстро. Может ли быть так, что Освальд побоялся, что не в состоянии склонить его на свою сторону в этот раз? Или посчитал, что подобный план Джим точно не одобрит? Скорее, второе. Абсурд, но Джиму обидно, помимо всех прочих вопивших в душе чувств. Обидно, что Освальд счёл его неспособным понять или пойти на компромисс. И, значит, он-то чётко понимал, к чему это приведёт, потому так внезапно заговорил о любви. Признался напоследок, потому что знал, как Джим будет убит его действиями. Знал, что Джим, скорее всего, исчезнет из его жизни. Чёртов стратег. Он всё просчитал. И это признание, вполне возможно, не признание вовсе, а лишь закинутая удочка для того, чтобы посеять сомнения в его душе. И если Джим перестанет упрямиться и снова станет удобным, то его, по всей видимости, ждут. Ждут здесь. Где никогда и ничего не будет так, как хочется Джиму Гордону. Они с Освальдом будто на разных полюсах. Джим, к тому же, умудрился поверить в то, что Освальд постепенно отходит от всех своих криминальных дел. Дурак высшей степени. Вечно обманывающийся по всем фронтам дурак. Он чувствует неподдельную ненависть к собственной слепоте. Но лучше ли ему будет, если всё изменится? Джим тихо вздыхает и проклинает себя за слабоволие. Он садится на край постели и невесомо гладит ногу Освальда по шрамам. Туда-сюда. Монотонные движения вскоре успокаивают, а Джим вновь вспоминает, как это: чувствовать Освальда под своими руками. Думает о том, что Освальду тоже приходилось его прощать. Причём за куда более личные проступки. Всё это логично, но каждый новый раз режет по живому. Джим не замечает, как подтягивает ногу Освальда ближе к себе и совершенно растворяется в поглаживаниях. Он готов просидеть так часы и часы, но всё-таки Освальд начинает просыпаться: шевелит ногой, осознаёт, что он здесь не один. Джим перестаёт скользить по его шрамам и даёт ему время освоиться, прийти в себя. А сам пытается понять: чего он хочет от Освальда? Извинений? Разговоров о том, что произошло? Нет, ни того, ни другого. Наверное, ему захочется услышать, как он вычислил Джейкоба, в какой момент, но точно не сейчас и не в ближайшие дни. – Джим, – осипший со сна голос прогоняет все думы. Освальд приподнимается, садится рядом. Когда Джим всё-таки осмеливается взглянуть ему в лицо, которое уже прекрасно различает в полумраке, то находит на нём необъяснимую печаль. Кажется, он видел у него такое выражение и не раз. Почему? Освальд тоже сожалеет о невозможности их спокойного сосуществования? Джим не может больше смотреть в эти глаза и опускает взгляд. Руки Освальда лежат на коленях, пальцы слегка подогнуты под себя. Словно он удерживает руки силой, никакой расслабленности нет в его позе. Джим берёт его руки в свои и аккуратно поглаживает большими пальцами тыльные стороны кистей. Он не способен остановить рвущуюся из него нежность к человеку, который значит для него столь многое. Что будет дальше – ему неведомо, но сейчас он имеет возможность держать его руки в своих руках. Прикрыв глаза, он пытается хоть как-то сформировать своё отношение к этой ситуации, но мозг гудит, наполненный переживаниями. Пальцы Освальда выскальзывают из его рук, и Джим тотчас ощущает порывистое объятье: Освальд цепко обвивает его шею руками. Он глухо говорит Джеймсу на ухо: – Я на твоей стороне, Джим, – тем самым тембром, от которого переворачивается всё внутри. – Всегда. Джим накрывает его спину руками и крепко прижимает к себе. Покачивает туда-сюда, успокаивая скорее себя самого. Ему хочется пустить слезу, но слёз нет. А так хочется какого-то морального облегчения. – Я знаю, Освальд. Они проводят в объятьях друг друга изрядно много времени, и подкрадывается пора для новых решений: нужно было определяться, не сидеть же так до утра. Пока Джим собирался с мыслями, Освальд уже действует: – Ты приехал за ключами? – спрашивает он. Джим не видит смысла врать: – Да. А сам не хочет размыкать объятия, чтобы не встречаться взглядами. – Ты уедешь? Джиму тяжело даётся ответ: – Не думаю, что смогу. – Тогда, наверное, тебе стоит переодеться и лечь спать? – Наверное, – соглашается Джим. Он всегда соглашается, как показывает время. Освальд мягко отодвигается, и Джим уходит в душ. Нормальный душ с ароматным мылом. И полотенце Джима висит там же. Бритва на прежнем месте. Как бы ни хотелось хоть как-то отстраниться, это его дом тоже. Когда он возвращается в спальню, Освальд приоткрывает глаза и следит за ним из-под едва поднятых ресниц. Никаких комментариев не поступает, и Джим ложится, предполагая, что они так и уснут. Но нет, рука Освальда притрагивается к его руке, они переплетаются пальцами. – Если ты хочешь что-то сказать мне – просто скажи, – предлагает Освальд. Сказать что? Ни одни слова не способны ничего изменить. Освальд никогда не сможет дать Джеймсу то, в чём он нуждается. Никогда не позволит ему контролировать себя и уж тем более руководить, главенствовать, решать за него. Он даже не позволит себя спасти, если рассудит так. Джим вечно будет оставаться где-то за бортом. Освальд – его самое большое наказание. И самая великая награда. Поэтому Джим склоняется, целует Освальда в руку и старается уснуть. Слышит тихий вздох перед тем, как провалиться в сон. Утром Освальда нет рядом, и Джима охватывает паника. Он накидывает халат и идёт в гостиную, где Освальд стоит у окна и оборачивается на него с удивлённо приподнятой бровью. В руках у него чашка чая. – Куда-то спешишь? – спрашивает Освальд. Джим заставляет себя расслабиться и отвечает: – Нет, у меня выходной. С добрым утром. – С добрым, – вторит Освальд, но по его интонациям не скажешь, что утро действительно кажется ему таким. Джим уходит чистить зубы и параллельно думает о том, что они взрослые люди. Они ведь могут поговорить. Но что толку от разговоров? Джим знает ответы на все свои вопросы. И они ему не нравятся, легче точно не станет, если он услышит их озвученными. Да, он считает себя преданным и униженным, но тут же понимает, что это не то, что он хочет обсуждать. Он не готов к этому. Ему хочется, чтобы всё как-то само образовалось. Но так не бывает, верно? И что Джиму остаётся, раз они такие непримиримо разные? Проглотить и идти дальше. Прощать так, как прощал Освальд. Учитывая, что Джим и так капитулировал, не сказав ни слова, можно уже начинать делать вид, будто ничего и не произошло. Как и сказал когда-то Освальд, с ним Джиму всегда будет лучше, чем без него. Когда Джим возвращается в гостиную, опустевшая чашка стоит на столе, а Освальд смотрит куда-то за стекло. Вид у него при этом не сказать, что радостный. Джим встаёт рядом и пытается разглядеть, чего же там такого интересного может быть за окном. Ничего необычного. Готэм, каким он бывает каждый день. – Не делай такое лицо, – просит Джим. – Какое? – Грустное. Не грусти. Всё нормально. – Разве? – Да. Всё уляжется. – Здесь? – Освальд пальцем тычет ему в середину лба. Джим улыбается. Господи, достался же! Он привлекает Освальда к себе, рассматривает его, как музейный экспонат, а потом целует его в губы, в обе щёки, в нос. Наверное, если есть шанс поцеловать в нос того, кто спас тебя от террористов, – стоит им воспользоваться. – Джим, – начинает крутить головой, отворачиваясь от его бесконечных касаний, Освальд. – Что? – отстаёт он. – Ты можешь быть чуточку спокойнее? Конечно, он может, когда Освальд так сердито смотрит на него. В новом поцелуе Освальд полная противоположность своему внешнему виду: ласковый, отзывчивый, неприкрыто соскучившийся. И даже если он больше никогда не скажет слова «любовь» в сторону Джима, то всё равно давно научился выражать это действиями. Оторвавшись от его губ, Джим говорит ему на ухо: – Как насчёт отпуска? – Отпуск? – Ты обещал, что согласишься на охотничий домик. – Ты серьёзно? – Более чем. Джим уводит Освальда от окна, чтобы усадить его на диван. – Я не имею права отказаться, – произносит Освальд. – Имеешь. Ничего страшного, если ты не захочешь. Джим ложится и подкладывает ладони себе под затылок. Устремляет глаза в потолок, ощущая, как понемногу приходит в норму. Вскоре Освальд укладывается рядом с ним. Наваливается ему на грудь и задумчиво вглядывается в лицо. Убрав одну руку из-под головы, Джим ерошит ей волосы Освальда, гладит за ухом. На его взгляд он отвечает: – Я не смог изменить тебя. – А ты этого хочешь? Чтобы я изменился. – Мне порой невероятно трудно мириться с твоими выходками. Освальд долго молчит, а потом спрашивает: – Что я могу сделать? – в его глазах твёрдость. Джиму даже не приходится думать над ответом. – Ничего, Освальд. Ничего не нужно делать. Хоть кто-то в этом мире точно знает, чего хочет и каким должен быть. Видимо, любить – это всё-таки не изменять под себя, а быть на той же стороне, что бы ни случилось. Им обоим суждено смиряться и прощать. Джим целует свои пальцы и прикладывает их к губам Освальда, вызывая у него улыбку. – Обещай, что в следующий раз прочитаешь мне лекцию о правосудии и законности и, возможно, попытаешься посадить в тюрьму, но не будешь отмалчиваться и втихую приходить за ключами. Или давай хотя бы ты положишь эти ключи обратно в столик. – Нет, Освальд, – честно говорит Джим. – Я буду переживать подобные моменты так, как умею. А ключи… Неужели у тебя нет дубликата? Освальд возмущён: – И что, мне пришлось бы бегать за тобой и упрашивать вернуться? Это же ты снова бросаешь меня, в конце концов! – Я тебя не бросал, – горячо возражает Джим и вдруг понимает, насколько это важная болевая точка для Освальда. – Мне нужно было время, чтобы подумать. Правда, теперь я понимаю, что если бы пришёл сразу, то мне думалось бы быстрее. Или я натворил бы глупостей. Не знаю. Освальд укладывается щекой ему на грудь, и Джим опускает свою руку ему на лопатку. – Так у тебя есть дубликат? – спрашивает Джим, чтобы разрядить обстановку. – Есть, – признаётся Освальд. – Но вообще-то, одни из тех ключей, которые сейчас у тебя в одной связке, мои! Ты мне их отдал. А теперь пытаешься забрать. Это обижает до глубины души, между прочим. – Прости, – искренне произносит Джим. – Больше никогда так не поступлю. Со злопамятностью Освальда нужно быть осторожнее. Джим всерьёз делает себе заметку в памяти: расцепить ключи и положить их обратно в консольный столик. – Ли упомянула, что возле мыловарни Нэрроуз вертелись твои люди, – всё же говорит он, хотя пока не собирался трогать эту тему. – Да, это был Джейкоб. Нигма сказал. Узнал его по описанию от своих вездесущих мальчишек. Очень неосторожно со стороны Джейкоба было делать что-то самому. Я его понимаю, специфика такова: хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам. Но всё же… Не слишком достойный противник. – Но ему в конечном итоге достался твой нож. – Из вредности. С Галаваном ему не сравниться, сам понимаешь. Не тот уровень. Джим не может удержать вздоха. Освальд каждый раз своим отсутствием морали напоминает, что он совсем из другого теста. И, несмотря ни на что, Джиму никто не нужен так, как он. Чтобы понять это, нужно было вновь оказаться рядом, говорить с ним, обожать его. Так жизнь определённо становилась светлее. А ещё Джим узнаёт, что теперь готов не только встать на стражу благополучия Готэма и своего спокойствия лично, но и озаботиться тем, чтобы осчастливить Освальда. Ведь он такая одинокая душа, как и он сам, если задуматься. Джим никогда больше не полюбит никого так, как его. Значит, все метания давно бессмысленны. У него есть Освальд – и это навсегда. Стоит, наконец, начать дарить ему ту взаимность, которую он заслуживает. Когда-то Джиму казалось, что ему хочется быть героем для всего Готэма, но оказалось, что героем хочется быть только для Освальда. Они ещё с час валяются, лениво переговариваясь. В какой-то момент Джим любопытствует: – Чем займёмся? Впереди целый день. Желудок Джима внезапно урчит, возмущаясь тем, что завтрака он так и не видел. – Хм, – Освальд поглаживает его живот, успокаивая. – Например, мы могли бы пообедать в каком-нибудь ресторане. – О, – не может сдержать благоговейного возгласа Джим. – Да, – косится на него Освальд. – Поэтому поднимайся и собирайся. – Вообще-то, ты на мне лежишь. Освальд легко поднимается, а Джим – еле-еле, потягиваясь и зевая. – Давай-давай, – торопит его Освальд. – Приводи себя в порядок. Сам он уже направляется к гардеробной. – Наденешь свой лучший костюм? – вдогонку поддевает его Джим. Тот оборачивается и скрещивает руки на груди. – Джим, у меня все костюмы – самые лучшие, – объясняет он поучительным тоном, а затем добавляет: – А вот тебе придётся постараться с выбором. Он чопорно разворачивается и продолжает свой путь. Джим понимает: всё только начинается. Они, наконец, выйдут в свет вдвоём, ни на кого не оглядываясь. Ли, бесспорно, будет в шоке. Да и многие другие тоже. Сколько же ещё удивительного им предстоит! Кто бы мог подумать, что такой город, как Готэм, даже им дарует счастье. Попытавшись представить их совместный отдых в охотничьем домике, Джим не может удержать смешок: нет, это приключение им действительно нужно испробовать. Просмаковав ещё немного свои фантазии, Джим вдруг понимает, что должен видеть Освальда прямо сейчас. Он идёт в гардеробную, распахивает дверь и видит Освальда уже в брюках, застёгивающим пуговицы рубашки. Джим подходит к нему, бросающему на него укоризненные взгляды, и, наплевав на всё, прижимает спиной к себе, целует в щёку, тянется к губам. – Боже, Джим, только не в моей святая святых, – ворчит Освальд, но всё равно отзывается и позволяет утянуть себя в поцелуй. Кажется, на этот раз Освальд впускает Джима в свою жизнь чуть глубже, чем раньше. И Джим будет это ценить. Больше никаких невыполненных обещаний. Никаких подозрений. Он не допустит их разлуки. Никогда не оставит его. Не позволит ни одному из них отступить с их общей дороги. Отныне и впредь пусть их направляет только любовь. А Готэм будет снисходителен к ним обоим.