Лиственница в огне

Бегемо́т — в христианской мифологии отрицательно окрашенное духовное существо, демон плотских желаний, в особенности — чревоугодия. Википедия

Янтарные глаза кота смотрели прямо на Виктора. Как тому казалось, животное мысленно разбирало его до атомов, до самых элементарных частиц, в которых и видело его сущность — простую никчемную кожаную шкуру, живущую лишь для того, чтобы вовремя отсыпать корм. На Марго он всегда смотрел иначе, как и на детей, — медленно моргая, расслабленно и будто влюбленно. Те отвечали ему взаимностью, но Виктор, — Виктор был ему неприятен, однако обычно до полноценной ненависти в глазах кота никогда не доходило, скорее это было презрение и в какой-то степени даже легкое отвращение. В тот последний апрельский вечер, малиново-закатный, ветреный, но по-майски чудный, уровень неприязни у Виктора достиг точки невозврата. И если Бегемот с видом величайшего терпения на морде снисходил до банального разглядывания Виктора, то тот испытывал острое желание не просто спрятаться от пронзительного осуждающего выражения, но ликвидировать его навсегда. «Он знает обо мне больше, чем мне хочется, — в сотый раз за день подумал Виктор. — Он всегда рядом, подслушивает, подсматривает, наблюдает. Он даже смотрит, как мы трахаемся! Кажется, еще чуть-чуть и он начнет открыто онанировать, глядя на голую Марго». — Отвернись, — буркнул он коту. Тот опустил уши, став похожим на совенка, но взгляда не отвел. — Отвернись! «Он все понимает. Ходит за мной по пятам, будто хочет держать под контролем. Может, он и впрямь демон?» Кот сидел на стуле, сложив мягкие лапки рядом, как фарфоровая статуэтка, изящный и грациозный, несмотря на явную полноту. На одиннадцатом году жизни он приближался к одиннадцати килограммам. Как говорила Марго — к совершенству. «Он изменился. Или я изменился. Он хочет стереть меня и заменить. Он собирает сведения обо мне, осваивает мои телодвижения, мои слова, мои привычки. Он хочет вытащить мое сердце. Он будет валять его по полу лапой, оставляя на кафеле кровавый след, будет утробно урчать от удовольствия, обкусывать аорту и вгрызаться в мышцы, а с усов его так и будет капать красным…» Бегемот расправил уши, дернул хвостом из стороны в сторону. Янтарные глаза навыкате ни разу не изменили направления взгляда. «… Он сожрет все сердце, вылижет пол. Ничего не оставит. Умоется своим шершавым языком и будет так же пялиться в пустоту, как будто видит больше нас всех. Как будто за нами призраки и тени, они реальнее для него, чем мы…» Кот зевнул, продемонстрировав черное небо и тот самый язык, о котором думал Виктор. Он явно был сыт. Лишь этим можно было объяснить его бездействие по отношению к кожаному рабу. «А тело мое будет лежать на полу. Он перепрыгнет через него, может, понюхает нос и губы, может, свернется клубком на животе, показав, кто здесь хозяин. Потом вылезет из своей черной шубы и наденет меня как водолазный костюм, расправит себя внутри, будто одеяло в пододеяльнике, сопоставив все углы и края. А как мое тело будет без сердца? Как оболочка? Все равно». — Пап, мы ушли! — прискакал откуда-то Макс, таща визжащую Машку за ногу. Виктор даже не заметил их присутствия в комнате. Вошедшая Марго дала подзатыльник сыну, рывком поставила дочь на ноги и хмуро посмотрела на мужа. Она показалась ему совсем молоденькой в оливковом спортивном костюме и очень красивой. — Пап, давай с нами? — Папа устал, — ответила за него Марго. — Ты выпил таблетки? — Нет, — честно ответил Виктор. — Сейчас выпью. В подтверждение своих слов дрожащей рукой нашарил на столе коробки, по одной вытащил из блистеров все, полагающиеся по списку препараты, закинул горстью их в рот и запил водой. — Сразу-то все зачем? — В следующий раз буду пить по одной, — покорно сказал Виктор, глядя в глаза коту. — Или по две. Как пожелаешь. Семейство покинуло квартиру, оставив его один на один с Бегемотом.

***

— Кто она? — спросила Марго. — А ты как думаешь? — ответил Виктор. Они сидели на кровати в своей спальне друг напротив друга и смотрели каждый в свой телефон. Марго бездумно листала новости, Виктор смотрел сообщения от Александры. Каждое из них он читал, но далеко не всегда помнил, что следовало после этого. — Тебе не кажется, что после стольких лет брака и рождения двоих детей, я заслуживаю чуть больше, чем издевательские вопросы «угадай-ка», — не поднимая головы, заметила Марго. — Я не знаю. В смысле, я не знаю кто она мне. — Это как? Виктор отложил свой телефон, забрал у Марго ее и, взяв ее за плечи, легонько сжал жену, как ей показалось, словно проверяя на реалистичность. — Марго, ты помнишь, как мы с тобой познакомились? — Звучит, все-таки, издевательски. — Марго, пожалуйста, ответь. Я не шучу. — Окей. Если ты забыл, то мы знакомы с детства, жили рядом, а ты был влюблен в меня с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, — медленно произнесла Марго. Видимо, она прошла проверку, потому что Виктор облегченно вздохнул и убрал руки. — У тебя провалы в памяти? Навязчивые идеи? — У меня много чего, но я сбрендил вовсе не потому что болен. Психиатр мне не поможет. — Ты хотел утопиться. — Я хотел спать, — уклончиво ответил Виктор, укладываясь на постель. — Я и сейчас безумно хочу спать. Мне кажется, что реальность вокруг меня меняется, а не я. — Ну, до чего ты упертый баран. Все психически больные, наверно, считают своих чертей реальными. Они для них таковыми и являются. У них реальность отличная от нашей. Терапия поможет вернуть тебя к нормальному состоянию. — У тебя много знакомых психов? — Нет. Но ты пугаешь меня, пугаешь детей. Бреешься и моешься, когда я скажу. Ешь, когда я скажу. Спать ложишься, когда я скажу. Еще эта любовница… Виктор расхохотался до колик в животе, смеялся долго, страшно, гомерически. Марго смотрела на него хмуро, четко понимая, что ему нужна помощь, но что без его согласия ничего не получится — он просто растворится в воздухе, как и в прошлые разы. В течение десяти дней Виктора обследовали в клинике, назначили лечение; он же скептически воспринимал все рекомендации, но, благо, не отказывался им следовать. Правда, после многочисленных напоминаний. Марго чувствовала: если он разуверится окончательно — пиши пропало. Надо — в форточку вылезет, плечо из сустава вывихнет, чтобы стать уже и суметь выбраться. Все это было настолько несмешно и больно, что хотелось снимать кожу лоскутами, лишь бы что-то изменить. — Она не любовница, — отрезал Виктор. — Она мне не любовница! Слышишь?! — Тогда кто, Витя? У тебя с ней целый роман в сообщениях! Молчали долго. Мерно тикали часы на стене, отчитывая оставшееся время до смерти этих двоих и других — этажами выше, ниже, километрами дальше, на иных материках. Виктор подбирал слова, но все были неправильными и ненужными, как пафос в словах свихнувшегося диктатора, решившего накрыть планету ядерным пеплом. — Она мне не любовница, — еще раз твердо сказал он. — Но я догадываюсь, что она явилась мне приговором. — О чем ты? — Тебе было тринадцать, когда я влюбился в тебя. Мы были друзьями детства… Знаешь, мне кажется, может читал у кого-то, что это искусственное понятие. Есть друзья, которых ты выбрал в более-менее сознательном возрасте, они подошли тебе по каким-то критериям, личным качествам, интересам, а есть те, кого ты узнал так рано, что и права выбора-то не имел. Они просто стали частью твоей первой картины мира, частью тебя самого как существа социального, сделали тебя тем, чем тебе суждено стало стать. Будь твоим соседом другой мальчишка — ты была бы совершенно иной. — Определенно. Но ты забываешь, что все было немного иначе. Друзьями детства вы были с моей сестрой, а я была вашим младшим придатком до тех пор, пока ты, пятнадцатилетний лоб, не увидел мою начинающую формироваться фигуру. — Да ничего там у тебя еще не начинало формироваться тогда… Ты была просто хорошенькой очаровательной девочкой, харизма которой и улыбка казались сказочными. Не сразу, конечно, но детская первая влюбленность подарила мне конкретный поджопник. Снова замолчали надолго, вспоминая те далекие времена и ту свидетельницу их первого чистого чувства, про которую не принято было вспоминать в домашнем кругу. — Она была всего лишь ребенком. Таким же, как мы с тобой, — тихо заметила Марго. — Да. Была. Я часто вспоминаю то время. Наших бабушек, которые тесно общались друг с другом, вашу собаку Клюкву. И ее, твою сестру Лару. Мы дружили с ней с песочницы, были не разлей вода. Она была огромной частью моего детского мира, и когда ее не стало, он рухнул. Урезанный мир поменялся быстрее, чем я. Вот выносят ее гроб, вот вижу ее лицо, меловое и навеки грустное. Вот ее искалеченное тело увозят, плачут бабки, один я ничего не понимаю еще, до меня до конца не дошло, я — пока прежний, вчерашний, а все вокруг уже другое, и я не знаю, кто я, где я. — Мы много раз тогда говорили, что ты не виноват в ее смерти, что никто не держит на тебя зла, — сказала Марго. — Эти слова вернули ее? — Нет. — Тогда зачем они были нужны? Я любил ее в качестве друга, даже, наверно, обожал. Но, как и многим мальчикам, мне нравились Прекрасные Дамы, тоненькие, длинноволосые, с большими глазами. Лариска была в два раза больше меня, прыщавая и сутулая. — И до ужаса в тебя влюбленная. — Когда впервые понял это — захотел сбежать на край света. Она была для меня братаном, дружбаном, кем угодно, только не девушкой. Тем более, что рядом с ней расцветала не по годам развитая ты… Я помню, будто это было только вчера, ту нашу встречу. Мы сидели на берегу озера и смотрели, как ты плещешься на мели. У меня тогда не было никаких мыслей на твой счет, но ты была так кукольно прелестна, что я сказал Ларе об этом. Думал, что она будет гордиться младшей сестренкой, раньше она хвасталась, когда ты была совсем маленькой… — Но в тот день, должно быть, она увидела во мне соперницу. — Именно. Сказала, что любит меня, и что если я не буду с ней, то ей никто не нужен и она что-нибудь сделает… нехорошее, — с трудом выдавил Виктор, вспоминая тот жаркий август, выжженную траву и злое, металлически синее небо. Лара смотрела на него тогда в упор, говорила, чуть заикаясь, совсем как Александра в первый день их встречи, накручивала на палец тщательно завитый накануне русый локон. На ней было розовое платье с бретельками, совершенно ей не шедшее и подчеркивающее все недостатки крупной несформированной еще фигуры, и вязаный кружевной берет. — Вить, она была нестабильна. — Она была просто ребенком, гадким утенком, который имел все шансы вырасти в нежного лебедя, но не успел. — Это было много лет назад. — В точку. Это было много лет назад, но это до сих пор меня не отпускает, — признался он. — Почему ты мне никогда не говорил об этом раньше? — Потому что это моя боль. И, наверно… -… Я любила ее меньше? — холодно закончила Марго. — Не так. Меньше знала. Точнее — совсем с других сторон. — Надо было быть слепым, чтобы не разглядеть за подростковыми прыщами тонкую натуру, трепетную, ранимую! — Я видел все это! Я прекрасно все видел… Вот только не видел в ней девушку, в которую в тот момент мог бы влюбиться. Это нормально — не видеть в товарище по песочнице расцветшую чувственность. Так вот, последние ее слова мне были: «Такие большие и грубые коровы вроде меня — самые хрупкие». Много лет спустя, я встретил в поезде девушку. Она была совершенно не похожа на Лару внешне, но выглядела такой затравленной и уязвимой, что сравнение пришло само. Она показалась мне совершенно беспомощной и — надломленной. В ее взгляде ясно читалось то же, что и у Лары в последний день: «еще шаг и я упаду». — Вот оно как… Жалость — наше все, — съязвила Марго. — Ты серьезно сравнил пятнадцатилетнюю девочку с… — Девятнадцатилетней. Почти двадцатилетней. Да, черт подери, мне сорок лет, и она для меня как ребенок. Ее гнобили соседки по общежитию, я помог ей снять квартиру. Все. Точнее, мне показалось, что на этом все. А потом стали происходить странные вещи. У меня появились провалы в памяти, у нее — куча дохлых мышей в холодильнике. Моя дочь накручивает волосы куклам на птичьи кости, у нее — умирают бывшие соседки по комнате совершенно чудовищным образом. Я вижу во снах жертвоприношения, брежу наяву, сбегаю от психиатров и… Он хотел сказать «боюсь кота», но почему-то промолчал. — Лара хотела меня убить, — тихо сказала Марго. — Я знаю. — Но я не хотела ее смерти. Я любила ее. Я люблю ее. Боюсь ходить на ее могилу, но понимаю, что это неправильно. Она была маленькой больной девочкой, хотя и казалась мне тогда уже взрослой. Все, что помню о Ларе, — запах свежих булок, холодные мокрые ладони, галки с поломанными лапками, которых мы пытались лечить, и вязаные медвежата в шапочках. А еще вечное «Витька сказал это, Витька сказал то!». Я ненавидела тебя в какой-то момент. Сначала была влюблена — девочки в принципе влюбляются в любое лицо мужского пола чуть старше их самих, которое им попадается на глаза, — потом долго считала, что ты виноват во всем, что случилось. Позже, конечно, поняла ошибку. — Девочка из поезда нуждалась во мне. Мне захотелось поиграть в бога и попытаться не повторить непоправимое. Я и поиграл. Тебе не хотел говорить, потому что ты бы не поняла этого. Я был прав. Ты все опошлила и переиначила. Но это моя вина. И давно знаешь? — Давно. Женщина узнает о другой женщине либо сразу, либо последней. Я в какой категории? — Мы не спали, — устало ответил Виктор. — Ты — вне категорий, любовь моя. — Что же тогда во сне ты бормотал: «...Как же ты хороша, сучка… Саша… Сашенька…»? — Это всего лишь сны. — А у тебя в телефоне всего лишь переписки, где она пишет, как хочет тебя. — Разве я хоть раз ответил? — А разве хоть раз не исчез с поля зрения на целую ночь? А разве не ты приходил под утро, воняя за километр сексом? Что ты пытаешься мне доказать, Витя? Приплел мою сестру, упавшую с железнодорожного моста больше двадцати лет назад… Я хочу сохранить брак. Правда, хочу. Давай оставим все это в прошлом. Ты — свою Сашу. Я — твое вранье. Вдруг получится? Марго, не дожидаясь ответа, завернулась в одеяло, полностью отвернувшись от мужа. Прошло минут сорок прежде, чем он услышал ее размеренное дыхание спящей. Полежал еще, разглядывая потолок. «Он думает обо мне. Сидит сейчас в коридоре, расправив уши, сидит неподвижно, опустив вылизанный зад на пол, вытянув хвост, сложив все четыре лапы рядом. Думает о том, как будет раздвигать мои ребра, рвать сердечную сумку, выкусывать легочные вены, полые вены, аорту… Как хлынет потоком горячая кровь, алая и темная, как смешается она между легких, расплещется внутри солено-сладким бульоном…» Виктор вышел из спальни, тихонько затворив за собой дверь. Бегемот и впрямь сидел на полу в коридоре точно так, как ему и представлялось, смотрел куда-то внутрь Виктора и громко раскатисто урчал. — Ну, здравствуй, старый друг. …Когда утром Марго зашла на кухню, ей предстала одна из самых неприятных картин в ее жизни. Виктор сидел на полу, прислонившись к шкафу спиной. Его руки, лицо, футболка, боксеры — все было залито кровью. Он сам был буквально изодран в клочья, дышал часто, но улыбался так широко, как позволяла кайма сухих губ. Посреди окровавленной кухни лежал несчастный Бегемот: голова — маленький ушастый шар — откатилась к батарее, толстое тельце, беззащитно поджав мягкие бархатные лапки, лежало ближе к центру. Рядом валялся топор, который Виктор обычно возил в багажнике для выездов на природу. — Я выиграл, — радостно сообщил ей супруг. — Он не вытащит мое сердце. Он не залезет внутрь. Я свободен. Марго набрала побольше воздуха в грудь для визга, но осеклась: кто-то позвонил в дверь, наплевав на всякие приличия и тот факт, что часы еле-еле дотянули стрелки до семи утра. Зажмурившись, она попятилась в прихожую и открыла глаза только тогда, когда кухня оказалась вне зоны досягаемости взгляда. Запахнула поплотнее халат, открыла дверь. — Здрасьте, — поприветствовала ее девушка лет восемнадцати-двадцати с копной каштановых кудрявых волос. Рядом с ней стояла дамочка постарше, держа кудрявую под локоть. — Маргарита? Я трахаюсь с телом вашего мужа, но вы это, конечно, и так знаете. У нас мало времени. Мы едем в N-ск, пока не случилось нечто ужасное. Собирайтесь. Оба.