Лиственница в огне

Виктор спал отвратительно, проваливаясь минут на десять в очередной кошмар, выныривал из него, — будто плыл брассом в темной густой жиже, изредка поднимая голову, чтобы сделать очередной вдох. Иногда ему снились студентки из общежития. Одна тщетно пыталась вырвать волосы из раковины и билась лицом о дно душа, ломая скуловые кости как сухой крекер, другая сидела на стуле, выпотрошенная и украшенная собственными сизыми кишками, еще выдающими волнообразные сокращения, но уже никогда полноценно не выпустившими на волю вчерашний ужин. Иногда ему снились мыши, одна за другой отдавшие маленькие бесхитростные жизни. Но чаще, чаще ему снилось что-то совершенно иное. Что-то из другой временной цепочки или другой реальности. Он висел в воздухе, застыв на землей, раскинув руки и запрокинув голову, всем телом, каждым миллиметром кожи вбирая дань своей паствы. Люди молились ему, пели утробными голосами в едином ритме его сердца и несли на убой лучших из лучших. Вот прекрасного юношу ставят в лодку, полную хвороста, толкают ее по течению реки и поджигают, пуская одну за другой горящие стрелы. Юноша плачет, тоскуя по матери и сестрам, ибо это все, что ему дорого в жизни, но поет ему песнь, прекращая лишь тогда, когда лохмотья кожи отходят от мяса, чтобы истлеть во имя его. Вот юные девы, заплетаясь в хоровод, идут прямо в синее море, идут в полный штиль, чтобы никогда не выйти, став во имя его русалочьим выводком. На ногах у них каменные браслеты, в длинных косах сухожилия старух, отдавших жизнь во имя его. Девы поют песнь, гортанную, слезную, древнюю, песнь жизни и смерти, жизни после смерти, жизни во имя его. Вот матери отдают младенцев ему, он принимает их, целует каждого в сладкие уста и уносит к праотцам, потому что зима затянулась. Малышам не выжить, ибо груди матерей пусты, безмлечны. Он несет их туда, где свет рожден солнцем, туда, где через тысячу лет вспыхнет Икар. Вот жены любят мужей посреди пашни, чтобы страсть их вскормила сухие комья земли, напитав жиром, теплом и жизнью, чтобы родился щедрый урожай во имя его. Все его здесь. И земля, и вода, и воздух. В реках дети его, он умывается растворенными праотцами нынешних Джорджей и Мойш, размазывая их по лицу. В болотах лежат дети его, он шагает по головам их, как по кочкам. В степях дети его, прах их пылью ложится на ноги его. Везде жертвы его и для него, их багровая горячая кровь, полная соли и жира. Везде шептали ему молитвы, умоляя об удаче и неуязвимости. Везде знали его, считали богом и боялись. Виктор просыпался в холодном поту, жался к Марго, закрывал глаза и видел целые толпы, закалывающие себя кинжалами. Открывал глаза, ставил босые ноги на холодный пол и шлепал на кухню, наливал себе стакан воды, опрокидывал его внутрь, чувствуя, как холодеет под ложечкой. Снова ложился спать, снова плыл по густой темной жиже, макая в нее голову и не зная, вынырнет ли. Спать хотелось больше, чем жить, но назвать эти ночи отдыхом было невозможно. Он выматывался, как колодезная цепь с подвешенным ведром, летел в пропасть и никак не мог вернуться. Руку помощи тянула Марго, но каждый раз ее тонкие пальцы выскальзывали из его потной ладони. Те ночи, когда он не видел кошмаров, он не помнил. Иногда обрывки выскальзывали из недр памяти, но там лишь мелькала бесконечными огнями ночная Москва, абсолютно равнодушная к любому из своих жителей. Прошлая ночь была для него загадкой. Когда он пришел в себя, тело наполняла усталость и разбитость до отдельных комплектующих, никак не желающих полноценно функционировать единым организмом. На часах было около пяти, но уснуть он не смог. Глаза не закрывались, вылупливаясь из-под будто резко укоротившихся век, и пялились в темноту. Он слышал, как тихо плакала Марго, изредка шмыгая носом, но не сделал ничего, чтобы это прекратить. — Почему ты не ходил вчера к врачу? — спросила она его за завтраком, нервно взбивая яйца, чтобы приготовить себе омлет. Белок с желтком разлетались во все стороны, и Виктор подумал, что цыплячья прерванная жизнь бездарно расплескивалась на плитку так же, как его собственная шла по обочине нормального существования. Он молчал, не зная, какую успокоительную ложь придумать. Психическое состояние его явно желало лучшего, он осознавал это прекрасно. — Не знаю, — честно ответил он. — Витя, что ты за нахер творишь? — прошипела Марго, запихивая форму с остатками яиц в микроволновку. — Я записывала тебя семь раз. Семь гребанных раз! А вчера, Витенька, ты сбежал у меня из-под носа, когда мы уже зашли в клинику. Как ты, блять, это объяснишь?! Ты сказал, что тебе надо в туалет, и исчез, будто тебя выкрали инопланетяне! Он покачал головой, вращая в руке чашку с остывшим кофе. Хотелось уснуть и не проснуться. Больше уже ничего не хотелось. — Вить, у нас двое детей. Он снова покачал головой, подтверждая абсурдность своего вчерашнего поведения. Сил на оправдания не было. — Вить. Витенька. Марго заплакала, опустившись на табурет. Виктор, погладив ее по волосам, вышел из-за стола и направился в ванную, сел, не раздеваясь, заткнул отверстие пробкой, включил воду и лег на спину, погрузившись в собственные ощущения. Журчание успокаивающе ласкало слух, тепло согревало и расслабляло. Он подумал, что сорок лет назад ему было так хорошо, когда он сидел у мамы в животике, и теплая амниотическая жидкость окружала все его крошечное тельце, и если он постарается, то он вернется в то состояние, в то время, и станет гораздо, гораздо лучше. Тепло омывало его волосы, тело, лицо, вот оно уже накрыло глаза и губы. Мир смолк, оставив лишь журчание воды. Через сомкнутые веки просвечивала желтизна лампочек, воздух благоухал парфюмерными штучками Марго. Океан? Соль океана? Океан был везде, теплый мамин океан, ее мир, ее кровь, отфильтрованная тысячи раз, процеженная через сито всех ее капилляров ради него, ее маленького бога. Она ведь так его хотела… Хотела ему долгой и счастливой жизни… — Витя, мать твою!!! Марго тащила его за грудки, подняв над поверхностью воды, выронила обратно, не осилив тяжести, снова тащила, мечась, как раненная волчица на снегу, обложенная десятком смеющихся охотников. Отчаяние выключило ей мозг напрочь. Голова Виктора вновь безвольно погрузилась под воду. Он даже не пытался помочь ей, полностью отдавшись безумной фантазии о продукте слияния яйцеклетки и сперматозоида, доделившегося до гордого звания человеческого плода. — Блять! Блять! Блять!!! — беспомощно кричала Марго, сама соскальзывая в ванну при попытке вытащить мужа. Она больно ударилась животом о борт, вымокла насквозь. Виктор, блаженно улыбаясь и не открывая глаз, вновь ушел под воду, водопадом льющуюся через край. — Мамочка, что случилось? — сонно пролепетал Макс, зайдя в ванную. Марго в очередной раз отпустила мужа, не в состоянии его посадить. — Мамочка! — проревел Макс, нашаривая затычку и хватаясь за кольцо под толщей воды. — Папочка! Сток со стоном стал поглощать воду, постепенно вытолкнув тем самым Виктора в жестокое воздушное пространство. Внеочередные роды прошли успешно, человеческое создание закашлялось и заерзало. Марго села на пол, истерично захохотав. В панике она даже не догадалась, что помимо отключения воды нужно еще и вынуть пробку. Максик, не зная плакать ему или смеяться, не ведал в той мере, в какой понимают это лишь достаточно взрослые для понятий жизни и смерти, что он только что спас отца, и испуганно выбежал вон. Марго смеялась и смеялась, катаясь уже по полу и дрожа всем телом. Виктор, напротив, замер на своем несостоявшемся смертном ложе и смотрел на белую глянцевую стенку ванны.

***

Чудный апрельский вечер накрывал Александру, отчаянно боровшейся с двумя учебниками сразу, сонной полудремой. На следующий день ей нужно было сдавать два зачета, а потому каждая минута представляла определенную ценность и была на счету. Несмотря на важность предметов, студентка откровенно зевала. Не помогала даже звериная порция кофеина, разделенная на огромные кружки американо без сахара, но с горьким шоколадом. Текст расползался как тараканы, не усваивался и казался противоестественным в весенних декорациях, когда хочется подставлять тело под свежий воздух и солнечные лучи, а не скрючиваться над литературой. Здесь, в Москве, Александре апрель нравился гораздо меньше, чем в N-ске, но выбирать не приходилось. Купол голубого неба не впечатлял высотой, асфальтово-бетонные джунгли давили на глаза и сужали что-то внутри, должно быть, отвечающее за широту славянской души. Привыкшая мечтать об эльфах, менестрелях, золотых нивах и зеленых лесах, созерцать и наслаждаться природой с детства, Александра невольно чувствовала себя в большом городе не на своем месте. Приход весны обострил ее необходимость в долгих прогулках хотя бы по паркам и набережным, а часы учебы стали казаться мукой. Вот и в тот вечер дитя природы рвалось на свободу, однако железная воля придавливала ее обреченный зад к стулу. — Не могу больше! — простонала Александра, потягиваясь. — Невозможно просто! Бабушка Виктора — того, кто сдавал квартиру, — звонко хихикнула на картине и скопировала ее движения, выпятив вперед пышный бюст. — Заткнись! — рявкнула Александра. «Бабуля» послала ей воздушный поцелуй и шлепнула себе по голой попе. — Не паясничай! Ведьмочка высунула язык и стала пританцовывать между стволов деревьев. В присутствии Валентины она всегда вела себя скромно, прикидываясь неживой, когда же та уходила на смену, начинала откровенно безобразничать. Иногда в открытую занималась самоудовлетворением. Иногда ловила в несуществующем лесу белок и зайцев и, разрывая их крепкими зубами, сдирала с них шкурки, складывая их за поваленным деревом, чтобы в дальнейшем поуютнее обустроить ложе для сна. Александра чувствовала к ней смесь страха и презрения, хотя изначально была склонна лишь к любопытству по отношению к нарисованной девице. Как-то она пыталась снять картину, но из этого ничего не вышло. Тогда она попробовала завешивать ее тканью, но девица стала издавать такие вопли, будто ее убивали особенно изощренным способом. Простынь пришлось убрать. Древний жал плечами на ее рассказы и советовал не обращать внимание. При нем ведьма оживлялась, но вела себя скромно. — Она дурочка. Слабая тень своего прототипа. Не уверен, что умеет разговаривать, но злые мыслишки у нее могут быть, — бросил он Александре за неделю до описываемого апрельского вечера. — Хотя, может и притворяется. В целях безопасности прикидывается совсем примитивной, фактически таковой и являясь, но тщеславно мнит себя сильной и умной. Прямо как ваши государи… Да и многие из вас. — Из нас? — спросила тогда Александра. — Да. Вы, современные люди, а особенно городские, погнались за мнимыми ценностями. Вы оторваны от своей земли, от могил дедов и прадедов, костей старых богов, что могли бы дарить вам свою защиту и покровительство. Помнишь, как спускались мы с тобой вчера в подземелье… — Метро, — уточнила Александра. — Подземелье, — упрямо заверил ее Древний. — Как шли нам навстречу несчастные, разрозненные массы, выходцы из псковщины, орловщины, новгородчины, вологодчины… Каждый — один. Каждый — сам по себе, сам в себе. Сумасшедший город, столица, высосавшая из колыбелей вас, глупых вахтовиков, студентов, подработчиков, офисный планктон, осевших на теплом месте и напрочь забывших о просторах и травах, облаках над полями и сочностью болот, озерах и реках. В глазах цифры да ипотеки, в мечтах — клетушки в огромных муравейниках, где слышно, как вверху испражняется соседка, а внизу бьет жену сосед. Вы потерялись. Вы забыли свои корни. Не от хорошей жизни, конечно. Вас вынудили это сделать нищета и произвол сильнейших, но вы как мясо для убоя на все согласны, покорно идете туда, куда скажут. Не удивлюсь, если вам скажут пойти убивать своих братьев и сестер, а вы и пойдете, потому что побоитесь поменять даже это существование от вахты до вахты на что-то, чего вы пока еще не знаете. — Мне кажется, перегибаешь, — ответила Александра. — Мы не настолько безвольны. И приехать сюда для учебы, например, занятие отнюдь не постыдное. — А почему неподалеку от N-ска нет такого учебного заведения, которое признавали бы на том же уровне, что и в вашей столице? — Ну… Есть. Просто по моей специальности нет. Выгоднее, значит, так… — Кому выгоднее? Почему ты должна ехать от своей блаженной любимой ведьмы и меня так долго, что солнце успевает достигнуть пика и спрятаться? Почему толпы стекаются с вокзалов, чтобы заработать на хлеб насущный себе и отпрыскам, а потом, по праздникам, как ты, вытекают к отчим землям по кишкам железных дорог? Почему нельзя не уезжать? — Это не мне вопросы. Я не интересуюсь политикой. — Ты не интересуешься своей собственной жизнью? — Это говорит мне тот, кому приносили в жертву детей! — вспыхнула задетая Александра. — Они, может, тоже интересовались своими правами, а их подсовывали тысячелетнему монстру на съедение… Древний промолчал. Выражение лица его никак не поменялось, но Александре стало неловко за свои слова. Впрочем, не за «монстра» и не за «съедение», что было правдой и не вызывало у Древнего обидчивого надувания губ, а за явную пассивность гражданской позиции. — Неужели раньше все было иначе? — спросила она тогда, обнимая его за шею и утыкаясь ему носом в ключицу. — Нет. Людское терпение граничит со скотской тупостью уже сотни лет. Это и удивляет. Вы лишь богов периодически на смертных идолов стали менять. Покорность судьбе просто поражает. Иногда я мечтаю оказаться там, откуда я родом, и сравнить. Вдруг дети моих земель научились отстаивать свое право не быть жертвой лучше здешних? — Ты бы хотел этого? Но ведь ты был богом их предков? Ты был по ту сторону страданий, что ли. — У нас было молчаливое соглашение. Форму даров они выбрали сами, я лишь адаптировался. Дело не только в выборе жертвоприношения. Дело в посыле. Я мог бы питаться и любовью, но мне зачастую подавали тела, бьющиеся в агонии. Темная сторона человека издревна испытывает сложные чувства к смерти, боли, страданиям. С одной стороны вы боитесь ощутить это все на себе, но с другой не без удовлетворения наблюдаете со стороны. Вы даже придумали множество способов для этого: картины, кино, художественная литература. Вам, в том числе тебе, моя милая госпожа, очень нравится переживать негативный опыт страдальцев с экрана. Я столько грустных сериалов с тобой посмотрел, пока ты росла… Но когда ты испытывала боль вживую, положительная сторона растворялась в негативе. Смотреть и сопереживать — страдать на полшишечки, как говорит твой любимый «Кураж Бомбей». Это самообман. Версия лайт. Тогда они закончили разговор. Всю неделю Александра тосковала по Древнему, но не писала ему. И вот теперь, сидя над учебниками, слушая хихиканье ведьмочки и ожидая прихода Валентины, она все думала об отчих землях, где юный месяц апрель готовился перерасти в нежный май. Как расцветут пышно сады, как аисты будут обустраивать гнезда на фонарных столбах, ничуть не стесняясь света, как на окраинах будут рвать глотки лягушки, как воздух наполнится медом и теплом. Что и впрямь она здесь забыла? Специальность, которую она получала, не позволит ей вернуться в маленький уютный N-ск, а значит, придется осесть где-то в большом городе. У нее тоже будет в глазах мечта о квартирке на двадцатом этаже с окнами на такую же высотку? Хотелось услышать мысли Древнего на этот счет, как бы неприятны они не были. — К черту! — отпихнула она от себя учебник. — И так умная. Ведьма в очередной раз гоготнула. Александра покосилась на нее и притянула учебник обратно. Ей подумалось, что кризис необходимости образования не должен был сказаться на качестве этого самого образования, если оно зашло уже достаточно далеко. От идей «не хочу учиться, хочу жениться» отвлек звонок в дверь. Александра, ждавшая только соседку, лениво вышла в прихожую. В глазке мелькнул пышный букет розовых гвоздик, что рассеяло всякие сомнения о госте, несмотря на то, что Древний цветы за подарки не считал, придерживаясь четкой ассоциации из прошлого, где ромашками, васильками и чертополохом украшали лодки с мертвыми. — Привет, — встретил он ее широкой улыбкой. — Привет. Ты не вовре… Договорить она не успела — ее заставили замолчать долгим поцелуем. Он подхватил ее на руки, уронив гвоздики, и понес в комнату. От него чудно пахло свежей выпечкой и корицей, так вкусно и дразняще, что казалось, будто они где-то не в старой квартире, а другом, сказочном мирке. Его руки были везде, как и всегда, его губы были нежнее нежного, его дыхание опаляло, как опаляет духовка, когда проверяешь уже зарумянившиеся пышки или яблочный шрудель. Он сдвинул учебники, положив ее животом на стол, поднял край хлопкового халата и нетерпеливо стянул вниз белье. Она доверчиво расслабилась, забыв о зачетах, о Валентине, о лугах и менестрелях. Был только он, она, и если он сейчас хочет ее — значит, это лучшее и важнейшее из того, что должно случиться за день. Но все пошло не по плану. Без дальнейших предисловий, ласк, слов он грубо вогнал ей палец в анальное отверстие, заставив тем самым взвизгнуть от боли. Заломил ей руки, навалившись сверху, и жестко насиловал сначала рукой, а потом — введя член, на который щедро наплевал. — Я не хочу! Не надо!!! Пожалуйста… Пожалуйста… Я же… Кровь, выступая альтернативой смазки, стекала по бедрам вниз, по дрожащим ногам, отказывающимся держать. Александра пыталась сопротивляться сначала, но потом смирилась, осознав, что лишние движения лишь причиняют боль. Слезы бежали по щекам, из носа текло, обкусанные губы нечленораздельно мычали что-то. В какой-то момент наступил паралич мыслей, пришло отупение, защищающее рассудок от происходящего. Были только боль от каждого миллиметра размашистого проникновения, да унижение. Она не знала, сколько это продолжалось. Ей казалось, что вечность. Наконец, он кончил, вытер член от спермы, крови и кала о край ее халата и чмокнул всхлипывающую Александру в мокрый висок. — Еще раз тронешь Витю, сучка, я тебе туда швабру запихну сантиметров на пятьдесят. Поняла? — прошипели ей на ухо. — Ты меня поняла? Александра спешно закивала. Входная дверь захлопнулась через несколько секунд, но буквально через минуту вновь лязгнула. Так ее и нашла Валентина — животом на столе, ревущую, с голой кровоточащей задницей.