Hideaway

Официально, четыре года, которые Тойя провёл вдали от Шото, всячески стараясь позабыть про своё извращëнное влечение — абсолютная потеря. Если бы он только знал, как хорошо и, вопреки всем нарушаемым табу и запретам, правильно это будет ощущаться, то не тянул бы так долго и трахнул Шото прямо на его восемнадцатый день рождения — с учётом взаимности их чувств, это вполне можно было бы считать лучшим подарком. Нет, тот ноутбук и толстовка тоже были хороши (раз толстовку Шото даже до сих пор носит), но это было бы гораздо, гораздо лучше. Тойя думает об этом — боги, как же много времени было потрачено впустую, — пока стискивает в пальцах крепкие ягодицы и толкается внутрь в последний раз, перед тем, как кончить. Шото под ним выгибается, раскрывая рот в немом крике, и с прелестнейшим выражением удовольствия от до глупости сильного оргазма кончает следом. Секс уже не кажется переоценëнным, когда трахаешься с кем-то, кого правда хочешь, а не с тем, кого от скуки или из-за потребности подцепил в случайном баре. Двух раз неожиданно мало. Тойя чувствует себя жадным, слишком жадным, но хочется большего. Вертящийся внизу Шото, судя по тихим скулящим звукам, не против. Тойя тянется ладонью к его лицу, стирает дорожку слюны с подбородка и облизывает влажную подушечку пальца. Шото не то что не против, ему это явно нужно — двух раз недостаточно, чтобы унять голод. Но. Тойя приподнимается немного, медленно, не желая случайно навредить, вытаскивает член и падает рядом с Шото. — Что-то случилось? — тревога в чужом голосе заставляет повернуть голову и успокаивающе улыбнуться. — Всё хорошо. Но Тойе тридцать, он всё ещё на таблетках, слишком много курит и давно уже забил на ежедневные тренировки. Два раза подряд с перерывом в минуту, чтобы глотнуть воды — это сильно, а он ещё не до конца оправился. Очень хочется продолжить, но нужно немного времени, чтобы отдышаться и восстановиться. Шото рядом беспокойно возится, двигается ближе и трëтся горячей щекой о плечо. Он весь мокрый и липкий; ещё не успела толком высохнуть сперма, испачкавшая живот после последнего раза, а Тойя чувствует бедром, что у него уже снова стоит. Воистину, течка — жуткое состояние. Гон, наверное не лучше, но Тойе было четырнадцать, когда его в первый и последний раз накрывало со всей силы. Полжизни назад. Потом начались врачи и таблетки, и в самые худшие моменты Тойя максимум просто выбирался в люди, чтобы найти симпатичную мордашку, на которую можно было бы кончить пару раз, чтобы снять напряжение. На людей он, как это бывало с некоторыми агрессивными ребятами, никогда не бросался и даже «злее и территориальнее» почти не становился. К счастью. Иначе вся маскировка быстро рухнула бы из-за инстинктивного желания постоянно ошиваться рядом с Шото, отгоняя от него окружающих. — Тойя… Тойя быстро моргает, приходя в себя. Шото всё ещё рядом, всё ещё трëтся и очень тяжело дышит. — Дай отдышаться-то, — Тойя добродушно фыркает. — Мне не двадцать два уже, сам понимаешь. Шото мягко усмехается. — Старик. Тойя хватает его за челюсть и сжимает большим и указательным пальцами щëки. — И пяти минут без члена прожить не можешь? — он давит пальцем на губы и проталкивает его внутрь, когда Шото понимающе приоткрывает рот. — Кто бы мог подумать? Шото пытается что-то сказать, оправдаться, возможно, но Тойя давит пальцем на его язык. — Знаешь, ты был довольно застенчивым в юные годы, — он тихо усмехается. — Боялся даже слово в присутствии посторонних сказать. Шото никогда не был застенчивым, у его молчания, на самом деле, была другая причина, но какая к чёрту разница. Возразить он всё равно не может — Тойя всё ещё не даёт ему говорить. — А теперь мой мелкий братик не стесняется даже лезть и умолять, чтобы его трахнули поскорее. Шото протестующе мычит, кусает за палец и бурчит недовольно, когда Тойя даёт ему возможность сказать: — Я не умолял. …и подписать себе приговор, потому что ну кто вообще посреди грязных разговорчиков открывает рот, чтобы сказать такое. Тойя вздыхает и притворно удивляется: — Да? — он пожимает плечами. — Тогда тебе придётся умолять сейчас. Замешательство на лице Шото настолько очаровательное, что Тойя чуть не теряет контроль над образом из-за дикого желания поцеловать его в щёку. — Но… — Давай, Шо. У тебя так хорошо получалось вчера: "Тойя, пожалуйста"; "Тойя, возьми меня". Было очень тяжело сдержаться. — Вчера я был не в себе, не контролировал то, что говорю, — бормочет Шото растерянно. — Я не знаю, как… — Легко. Просто озвучь свои желания. Он такой потерянный, что это почти невыносимо мило. Никто не просил Шото поболтать в постели раньше? Тойе хочется язвительно поинтересоваться о прошлых партнëрах, но он прикусывает язык. Может быть, позже, после следующего раза. — У тебя были фантазии обо мне? — сдавшись, помогает Тойя. — Когда ты был немного помладше. Шото медленно кивает. — Я думал… о всяком с твоим участием, — он всё ещё выглядит смущëнным откровенностью разговора, но продолжает сам. — Каждый раз. С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Я не хотел, но было сложно контролировать это. Тойя медленно съезжает ниже и касается губами шеи Шото. Бледная кожа — идеальное полотно; перед первым разом мелкий ныл и отмахивался, пока Тойя кусал его прямо под горлом, оставляя яркие следы там, где скрыть их будет очень тяжело, но сдался он быстро, слишком возбуждëнный, чтобы отказываться от ласки. Шея и после вчерашнего уже не выглядела нетронутой — остались небольшие следы укусов у самых ключиц. Вчера Тойя фоново беспокоился о том, чтобы оставить возможность скрыть свои метки — сегодня он делает всё возможное, чтобы Шото пришлось либо носить шарф посреди жаркого лета, либо позволить другим увидеть его алую от засосов шею. Оба варианта вызовут вопросы. Это такое очевидное собственничество. Агрессивное желание открыто заявить свои права, пусть и так безлично, удивляет даже самого Тойю. — Расскажи. Шото шумно вздыхает. — Думал о том, как мы остаëмся дома только вдвоём, — голос у него тихий. — Отец и Фуюми на работе, Нацуо в общежитии. Ты приходишь ко мне сам, зная, что никто не сможет тебя остановить. — Ты бы всегда смог меня остановить, — прерывает Тойя, немного резко. — Я мог бы быть настойчивым, но развернулся бы после первого же чëткого отказа. — Я знаю, — неожиданная мягкая уверенность в голосе Шото в сочетании с ласково треплющей волосы рукой заставляет замереть. — Но я бы ни в чëм тебе не отказал. Не смог бы. Я очень долго этого хотел, так долго, что мне было всё равно на обстоятельства — пришёл бы ты раздражëнный, или пьяный, или… я просто… Тойя кладёт два пальца на его губы, заставляя замолчать. Это звучит слишком чисто и откровенно, концентрированная искренность, пробуждающая внутри такие ужасные желания, что дурно становится. Шото сильный физически и крепкий морально, но Тойе, наверное, не составило бы никакого труда запихнуть свою горячую руку ему в грудь, пробраться сквозь застывший там лёд, сжать в пальцах трепещущее сердечко и разбить его раз и навсегда. Если бы он только захотел. — Тебе повезло, что я люблю тебя и забочусь о тебе, — тихо произносит Тойя на ухо застывшему под ним Шото. — Нельзя быть таким холодным со всеми и самоотверженно искренним с кем-то одним, это развязывает руки. — Я доверяю тебе. — Просто расскажи о том, как хотел бы, чтобы я тебя трахнул, — ворчит Тойя. — Пока всё это не превратилось в слащавую болтовню о чувствах. Я знаю, что разговоры в ближайшие пару дней понадобятся тебе меньше, чем член в заднице. Чёртов Шигараки, наверное, смеётся сейчас где-то в своей грязной каморке — всё складывается именно так, как он и предполагал. — Мне нравятся оба варианта, — Шото улыбается, тонко и едва заметно, и Тойя не знает, хочет ударить его или поцеловать. — Ты же будешь рядом, братик. — Издеваешься. — Какого ты обо мне мнения? — Я думаю, — тянет Тойя, прижимаясь губами к плечу мелкого. В очередной раз он безрезультатно впивается зубами в кожу, лишь бы перестали так чесаться чёртовы клыки, — думаю, что упустил момент, когда ты стал такой наглой задницей. Шото издаёт странный звук, который ужасно непривычно слышать от него — он смеётся. — Может быть, ты не упустил бы его, если не бегал от меня четыре года. Тойя недовольно стонет. Проклятье, он действительно упустил момент, когда мрачный и излишне серьёзный мальчишка отрастил зубы и научился кусаться в ответ. Наверное, это всё влияние того крикливого белобрысого идиота. В любом случае, какого чёрта? Не хватало ещё потерять контроль над ситуацией. — Скажи, что хочешь, чтобы я трахнул тебя, — Тойя наваливается снова сверху, сжимает ладонью чужое горло — не лишая возможности дышать, но намекая на то, что может сделать это. — Я хочу это услышать. Шото пытается глубоко вдохнуть, но мешает рука на шее. Тойя предположил бы, что ему неуютно и неловко, но он всё ещё чувствует бедром, как крепко у братишки стоит. Ему это нравится. Тойя подозревает, что ему понравится вообще всё, даже если он попытается потаскать мелкого за волосы и пошлëпать по щекам, но такие эксперименты лучше оставить на потом. Время у них есть. — Я хочу, — бормочет Шото, прикрывая глаза и начиная беспокойно ëрзать; Тойя уверен, что если опустит руку вниз, то найдёт его бëдра очень мокрыми, — чтобы ты трахнул меня. Пожалуйста. Очень сильно этого хочу. Как он может отказать любимому брату? Бëдра у Шото правда очень мокрые. Тойя гладит его, проталкивает внутрь два пальца — особой необходимости в этом нет, но ему нравится чувствовать, в какой беспорядок он превратил Шото. — Представь, — с губ срывается смешок, — какой пиздец был бы, если бы ты мог залететь. Папаша откинулся бы на месте, если узнал. — Я бы сам откинулся на месте, — бурчит Шото. — Моя геройская карьера… — Какая разница? — Тойя ухмыляется, совсем дико, будто, вопреки всем его вчерашним крикам о том, что Шигараки и Таками «ебаные извращенцы», идея находит в нём отклик. — Это ведь должно быть здесь, — он отпускает шею и касается двумя пальцами лба Шото, — в твоей симпатичной головке. Течка же про желание трахаться с целью получить потомство. Инстинкты, вся херня. Ты ведь думаешь об этом? Шото морщится, выражая якобы очевидное отторжение, но его тело реагирует честнее. Не то чтобы Тойе правда нравилась идея производить на свет уродца — ему и без того претит идея передавать дальше гены их поехавшей семейки; тем более, смешивать их друг с другом. Но болтовня в постели ещё никому не делала плохо, верно? — Не корчи такую мордашку, — Тойя щëлкает Шото по носу, ухмыляясь, и глубже проникает в его тело пальцами, разводя их в стороны. — Ты ведь всё равно не можешь, так что это лишь разговоры. Просто представь. Он гладит Шото по животу, упиваясь тем, как очевидно мелкий сопротивляется желанию податься навстречу ласковой руке. Этой сковывающей ерунды так много в его голове — начиная от привычки быть поразительно тихим во время секса, даже в те моменты, когда он едва поспевает дышать из-за слишком быстрого темпа, и заканчивая этим отторжением по отношению к собственным безобидным желаниям. Тойя не удивлён — это то, что ты получаешь, когда твой отец трахает тебе мозг на протяжении нескольких лет, вдалбливая идею о том, что твоя омежья сущность обязана быть задавлена в самое глубокое и тёмное место; тихий Шото, вероятно, из-за того, что до совершеннолетия ему приходилось во время течек сидеть в комнате, делая вид, что его не существует. Это хреново. Но не критично. Скорее, пространство для работы. У Тойи хорошая звукоизоляция в квартире — если после этих двух дней они не решат потупить и побегать друг от друга ещё пару лет, мелкий быстро научится не сдерживать голос и желания. — Я заставлю тебя надеть презерватив в следующий раз, — вздыхает Шото. У него так очевидно дрожит голос, что Тойя не может сдержать смех. — Ты не заставишь меня даже пальцем пошевелить, — сквозь откровенное веселье произносит он, почти снисходительный. — Посмотри на себя, Шото, если я сейчас скажу, что не трахну тебя, ты расплачешься. — Я не… На этот раз Тойя не дает ему договорить очередную глупость, обрывая желание противоречить тем, что проникает в Шото третьим пальцем. После двух раз он уже достаточно растраханный, чтобы три пальца легко входили, но всё ещё достаточно чувствительный и отзывчивый, чтобы возиться и жмуриться, явно желая большего. Тойя думает, что мог бы, наверное, трахать его вот так часами, но тело протестует — густой запах, выдающий чужое сильное желание, подбивает поскорее перейти к делу. И всё же так сильно хочется поиграться. — Порадуй меня ещё своим голосом, — шепчет Тойя Шото на ухо. — Не знаю, о чём думали твои прошлые партнëры, позволяя тебе молчать, но я хочу тебя слышать. Разноцветные глаза судорожно мечутся, будто ища подсказки, и Тойя помогает. Снова. — Попроси меня кончить внутрь. Скажи, что тебе это нужно. Что у тебя всё горит и тянет из-за того, как сильно тебе хочется, чтобы твой старший брат вытрахал из тебя всю эту сдержанность, заставил забыть обо всём твоём здравомыслии, за которое ты так отчаянно цепляешься, — Тойя болтает больше, чем должен, но он не может остановиться — Шото смотрит на него широко распахнутыми глазами, и зрачки у него настолько большие, что даже гетерохромия не так заметна. И взгляд настолько тяжёлый и голодный, что всё внутри переворачивается. Приоткрытый рот даёт понять, что мелкий правда пытался сказать что-то, но отключился — у него снова тот одурманенный взгляд, который сводил Тойю с ума в первый день. — Ты такой милый. — Тойя… Шото облизывает пересохшие губы. Слюна мягко блестит в приглушëнном тёплом свете ламп. Тойя наклоняется немного к нему, готовый слушать восхитительный смущенный лепет, но мелкий резко хватает его за шею и тянет к себе. Жаркий и сбивчивый шепот обжигает слух. — Пожалуйста, закрой свой грязный рот и трахни меня уже, — Шото отпускает его, отталкивает немного, больше игриво, чем всерьёз, и сам падает снова бессильно на спину. — Если бы ты делал столько же, сколько болтаешь… — он вздыхает шумно, не договаривает, вместо этого насаживаясь на застывшие внутри пальцы. Первый громкий крик срывается с губ Шото, разносясь по широкой гостиной — или по всему особняку? — когда Тойя делает именно то, что его просят: закрывает рот, вытаскивает пальцы и входит в него наконец. Он толкается внутрь резко, почти грубо, не останавливаясь, даже когда Шото цепляется судорожно пальцами за его плечи, бормоча что-то невнятное — "остановись, подожди, я не могу, продолжай, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста". У него так славно получается просить, что Тойя раз за разом не может отказать. Внутри так хорошо, будто Шото весь слеплен под него — идеальный мальчик идеален во всём, даже когда подставляется старшему брату. Он едва ли понимает, как распоряжаться собственным телом, недостаточно опытный, чтобы осознанно привлечь внимание и возбудить, но делает это словно инстинктивно. Тойя трахает его, срываясь на резкие и яростно быстрые толчки всякий раз, как слышит громкое и до одури пошлое хлюпанье обильно вытекающей смазки. Но внутри всё скручивается. Он хочет укусить Шото. Боги, блять, как же он хочет укусить его. Это невыносимо. Всё в Шото умоляет сделать это: от поворота головы до его сильного и обволакивающего запаха, слишком чистого, слишком неиспорченного, нуждающегося в том, чтобы быть дополненным чужим. Тойя знает, что если не сдержится, мелкий пропахнет им с ног до головы. Каждый ублюдок будет знать, что Шото принадлежит ему. Но все узнают об их связи. Блять. Клыки чешутся так сильно, как никогда прежде. Тойя снова кусает плечо, оставляя очередной красный след на бледной коже. Этого мало, но это всё, что он может себе позволить. — Тойя… жарко, — обыкновенно низковатый голосок мелкого повышается до чего-то близкого к поскуливанию. — Сделай что-нибудь. И Тойя делает. Это инстинкты, чистое желание, копившееся где-то внутри восемь лет — то, как быстро он двигается, как не может оторваться от мокрой от пота кожи, как сжимает пальцами бëдра брата, оставляя на них синяки и следы от пальцев. Шото под ним тяжело дышит, жмурится, всхлипывает и всё ещё отчаянно кусает нижнюю губу. У него восхитительный голос, редкие стоны ласкают слух, но этого мало. Тойя замедляется, игнорируя яростный протест, который тут же зарождается внутри. Он должен продолжить, должен довести дело до конца, должен кончить, должен, должен, должен… — Я хочу слышать тебя. Шото, ведомый отчаянной нуждой получить больше, дëргается навстречу, пытаясь насадиться самостоятельно, но Тойя крепко держит его за бëдра, не оставляя ни шанса. Это почти упоительно — насколько слабым может быть столь сильное тело, оказавшись в правильных руках. — Давай, — хрипло бормочет Тойя, — здесь никого, кроме нас. Шото срывается с трудом, но яркий звук его протяжного стона, искреннего и полного желания, выбивает остатки разума. Тойя шепчет ему что-то — такой хороший, братец, так хорошо принимаешь меня, — пока утыкается лицом в шею, вдыхая полной грудью морозный запах. Ему хочется разрушить это тело полностью, чтобы Шото беспомощно рыдал по ним, более не в силах собрать себя заново. Хочется лелеять его, словно фарфоровую куклу. Хочется… — Я люблю тебя, — выдыхает Шото, — я люблю тебя, Тойя, я… Хочется всего и сразу. Тойя хватается ладонью за чужую шею и прижимает Шото вплотную к себе. Он дрожит в его руках, запрокидывает голову, обнажая искусанную шею, и умоляет о чём-то, что Тойя совершенно не слышит, но прекрасно понимает и без слов. О том, что он должен дать, чтобы удовлетворить животную потребность, которая и превращает Шото в этот почти рыдающий комок чистого возбуждения. На пике удовольствия голову захватывает эйфория от возможности кончить внутрь. Чертовски приятно, и довольно ворочается внутри животное, которое пусть и никогда не будет в полной мере сытым в силу абсолютной невозможности для них удовлетворить тягу к размножению (из-за таблеток — Тойя; из-за последствий тренировок с отцом и сильных блокаторов — Шото), но которое сейчас ощущается получившим свою дозу удовлетворения и потому притихшим. Тойя валится на Шото сверху, прижимая его к татами, и тяжело дышит. Мелкий не двигается, лежит, прикрыв глаза, словно где-то в другом мире. Он выглядит довольным и издаёт какой-то тихий мурчащий звук, от которого теплеет в груди. Почти котёнок. Умилительно. Не хочется даже трогать его и тревожить. Но. — Шото, — чужое имя звучит в его устах так мягко, что Тойя сам удивляется — и не знал, что способен на такое. — Шо, эй, очнись. Шото неохотно разлепляет разноцветные глаза, возится немного, но не пытается отстраниться или слезть с члена, будто всё ещё наслаждаясь чувством наполненности. — Мм?.. Тойя улыбается. Нет. Ухмыляется. Он чувствовал запах гари ещё с середины процесса, но был слишком увлечён, чтобы останавливаться. — Ты, кажется, сжëг случайно стол. *** Шото сжёг не стол, а татами, но какая разница — после того, как они вдвоём завалились на тот самый стол, снеся с него воду и бумаги, на деревянной поверхности тоже остались чëрные следы там, где мелкий цеплялся за неё пальцам. Гостиная после них выглядит так, словно кто-то устроил там погром, но в доме нет никого, кто мог бы осудить их — и потому Тойя беспокоится о другом. Они не разговаривали толком все эти четыре года, исключая семейные ужины, которые Тойя частенько игнорировал, и редкие, но стабильные посещения Шото его квартиры. Этого недостаточно, чтобы уловить тонкие изменения; голос у Шото стал ниже, лицо — выразительнее, но взгляд, вопреки всему, мягче. Он по-другому говорит, использует другие слова, может позволить себе выругаться или резко засмеяться над вброшенной Тойей в пустоту шуткой. Когда Шото расслаблен, он почти не отличается от типичного юноши его лет — следы отцовских тренировок ещё виднеются в нём, от этого никуда не деться, но мелкий стал… чуть более понятным. Человечным. Тойю охватывает странная тоска, когда он наблюдает за тем, как после чëрт-знает-какого-по-счëту-мелкий-слезь-ты-мне-хер-скоро-сломаешь-давай-я-тебе-просто-подрочу-и-вылижу-тебя секса, когда они валяются уже не в гостиной, а в комнате, Шото осторожно забирает сигарету из его рук и глубоко затягивается. Зрелище настолько неестественное, что Тойю прошибает. — Первый раз? Шото качает головой. Действительно не первый раз: он курит взатяг, не морщась и не кашляя. Но особого удовлетворения Тойя в его глазах не видит, и да, после двух тяжек Шото равнодушно возвращает сигарету. — Мой хороший друг, Шинсо-кун, курит. Мы часто пересекаемся во время перерывов, и я составляю ему компанию. — Ну и дела. А сам-то? Шото пожимает плечами. — Сигареты мне не нравятся, но курение — хорошая социальная традиция. Помогает держать контакт с коллективом. — Отец знает? Тойя ожидает, что Шото растеряется и запаникует, но ответ удивляет. — Знает, — и плечами только пожимает, будто нет ничего удивительного в том, что отцовский золотой ребёнок травит своё вылепленное тренировками идеальное тело. — Что он сделает? Отшлëпает? — Бесполезно. Ты только рад будешь, — фыркает Тойя. — Буду, — Шото облизывается. — Если это сделаешь ты. Тойе правда хочется его отшлëпать, просто за то, что проверяет на выносливость. Его член физически не предназначен для того, чтобы столько раз подряд пихать его в чью-то дырку — и всё равно невзначай подаёт признаки жизни в ответ на неловкие попытки в игривый флирт. — Блять, — Тойя цыкает, ударяя слегка Шото ладонью по ягодице, — завали-ка. Если у меня член ещё раз встанет, я умру. Шото улыбается. Улыбка лёгкая, почти призрачная, но Тойя распознаёт её. Приятно. Странное чувство. Шото подбирается ближе, пока не прижимается вплотную грудью к Тойе. — Не бегай от меня больше. — Не буду. Тойя тянется поцеловать его, удовлетворяя невысказанную, но очевидную потребность в ласке. Временная передышка — через пару часов Шото снова полезет на него, и Тойя, вопреки шуткам про старость, не сможет ему отказать, так уж работает эта грëбаная биология, которая заставляет альф и омег трахаться, как кролики. Но это будет только через пару часов. — Хочешь перекусить? — предлагает Тойя. — Можем посмотреть что-нибудь, пока тебе снова не приспичит немедленно получить член в задницу. Шото согласно угукает. — Сделай собу. Тойя имел в виду бутерброды или просто рандомные снеки, но конечно, черт возьми, мелкий командир решил всё по-своему. Он скидывает наглое тело с себя, поднимается на ноги и тащится на кухню варить лапшу, захватив по дороге валяющийся в коридоре телефон. Нужно отправить тупице Шигараки его заслуженные грязные деньги.