Hideaway

Тойя ненавидит старый особняк. Причины разные: так себе детство, паршивая юность, унылые взрослые годы. Отец гонял его по саду, когда заставал с сигаретой в руках. По этому же саду они бегали с Нацуо, когда были ещё мелкими и глупыми. Каждый уголок родного дома полнится воспоминаниям: и приятными, и не очень. И запахи, конечно. Особняк хранит запахи всех, кто здесь живёт — резкий запах пыли и пепла отца; освежающая перечная мята Шото. Раньше было больше, но вместе со съехавшим Нацуо выветрился и морозно-цитрусовый аромат, а с отъездом Фуюми быстро исчезли её и без того лëгкие, свойственные бетам цветочные нотки. Когда-то совсем давно мятой, но более мягкой и сладкой, пахла и мама, но с ней таблетки и годы в лечебнице сделали то, что делают сейчас с Тойей — полностью уничтожили весь её запах. Сейчас даже рядом с дверью не пахнет никем, кроме Шото. Это то, что Тойя замечал раньше, но успел забыть — каким сильным и доминирующим в пространстве становится в такие моменты запах Шото, вытесняя даже достаточно резкий и грубый запах Старателя. Неудивительно, что во время течек они втроём — Тойя, отец и Нацуо — всегда ходили как на иголках, стараясь не дышать лишний раз. Один раз Тойя из любопытства ненавязчиво поинтересовался у Нацуо, как он ощущает себя в эти три дня, когда Шото запирается в комнате, чтобы переждать течку. Ответ был любопытным: — Как будто ты набрал полный рот жвачки, прожевал её, а потом щедро глотнул ледяной воды, — Нацуо аж морщился, забавно краснея при этом. — Я очень люблю Шото, но не понимаю, как тебе хватает сил относить ему еду и вещи в такие моменты. У меня голова кружится, когда я просто рядом пробегаю. Да, точно. Шото пах холодом, если можно так выразиться. Но если других он буквально обжигал, то Тойя готов был в этом холоде захлебнуться. Запах и успокаивал, и до дрожи в руках возбуждал. Неудивительно, что в первый раз Тойю, который до этого воспринимал бродящих рядом омег и их запах как какой-то забавный, но непонятный прикол, накрыло так, словно он вернулся во времена шалящих гормонов. Ещё бы только причиной этого был кто угодно, но не его младший брат. Жить было бы легче. Тойя дëргает головой, отбрасывая посторонние мысли, тушит сигарету и заходит в дом. Нет смысла оттягивать неизбежное. Внутри пусто и тихо. Оглядываясь, он неслышно ступает по коридору, пока обоняние не приводит его безошибочно к источнику запаха. Шото сидит в гостиной, раскинувшись полулëжа на татами — вероятно, отдыхает. Рядом на столе валяются неаккуратные стопки бумаг, салфетки и бутылки с холодной водой, некоторые пустые, некоторые полные. Сам Шото посреди этого бардака выглядит болезненно напряжëнным, всё ещё раскрасневшийся и растрëпанный. Тойя узнаёт в бело-красной ткани, накинутой на него, юкату — ещё одна традиционная хрень, которую, как и обожаемые Шото футоны, он на дух не переносит. Или не переносил. Сейчас, накинутая на, кажется, обнажëнное тело, юката выглядит жуть как хорошо — Шото избавился от оби и одной из тонких косихимо, оставив ткань открытой на груди. Тойя тяжело сглатывает. Шото выглядит как чëртов шведский стол для голодающего. Не стоило приезжать. — Отец дома? — спрашивает Тойя, не узнавая в этом грубом хрипе свой голос. Шото медленно поднимает на него взгляд и качает головой. — Уехал ещё вчера, — тихо отвечает он. — Таками-сан предупредил его о ситуации и, наверное, отец сейчас у него. В последнее время он всегда уезжает в такие дни, чтобы оставить меня одного. Тойя слабо ухмыляется. Как благородно и как удобно. Хорошее оправдание, чтобы уехать и три дня подряд без зазрений совести трахаться с Ястребом. Славно, что отца нет дома. Или не очень, потому что теперь они здесь вдвоём, и Тойю уже точно ничто не сможет остановить. Кроме Шото. — Чем ты сам занимаешься сейчас? — дежурно интересуется он, поглядывая на бумаги на столе. — Пытаюсь работать. — Получается? Шото пожимает плечами. — С переменным успехом. Когда отпускает на время — заполняю отчëты о миссиях. Мидория был достаточно любезен, чтобы привезти мои документы из нашего агентства. — Ты трудоголик, — Тойя криво усмехается. — Но держишься хорошо. Удивительно, что у тебя вообще получается что-то делать в таком состоянии. Он делает попытку подойти ближе, просто чтобы не болтать через всю комнату, но Шото взглядом приковывает его к месту. — Мозг напрочь отключается только в первый день. На второй и третий я, в основном, нахожусь в здравом уме, хоть и… — Шото делает пространный жест рукой, — постоянно очень жарко и ничто не помогает с этим справиться. Как будто простуда, но без кашля и с желанием постоянно бесконтрольно с кем-нибудь сношаться. — Трахаться, — поправляет Тойя, потому что вообще за слово такое — сношаться. Шото всё ещё смотрит ему в глаза, когда медленно повторяет монотонно, но хрипло: — И с желанием постоянно бесконтрольно с кем-нибудь трахаться. Кровь от мозга отливает очень быстро. Тойя жалеет, что не додумался — или сознательно не захотел — взять по пути подавители для себя. — Это неприятно? — уточняет он, надеясь, что голос не звучит совсем севшим. — Проводить течку одному? Почему ты не дëрнул сюда своего дружка? Шото смотрит на него, как на полоумного. — Вчера я пару часов о тебя тëрся. После спал весь вечер в твоём плаще. Твой запах в меня так въелся, что любой другой человек его почует за километр, — медленно, словно для идиота объясняет Шото. Правильно, Тойя правда чувствует себя сейчас идиотом. — Я его не люблю, но он мой друг. Я бы не поступил так с другом. Это грубо и лицемерно. Возможно, это имел в виду Ястреб, когда спрашивал про запах и плащ. Тойя чувствует лёгкий укол вины, но он почти неосязаемый и мгновенно перекрывается удовольствием от мысли о том, что ему удалось отвадить левого парня от Шото. Это плохие мысли. Это очень плохие мысли, которые Тойя всё равно безбожно смакует глубоко в душе с ненормальным удовольствием. К Шото не подойдут другие альфы, пока он пахнет им. — Только поэтому? — спрашивает Тойя, неосознанно порываясь хоть немного, но приблизиться. — Я был бы очень признателен, — тут же обрывает его фантазии Шото, — если бы ты стоял там, где стоишь. Тойя замирает на месте, делает шаг назад, возвращаясь обратно к дверному косяку, на который опирался всё это время. — Прости, мелкий, задумался. — Всё в порядке, — успокаивает Шото, потянувшись к бутылке с водой. — Но лучше держать дистанцию. Я не… не уверен в своих реакциях. Тойя следит взглядом за тем, как он жадно прижимается губами к горлышку, делая несколько больших глотков, и как дëргается кадык, когда Шото проглатывает воду. Он проводит ребром ладони по губам, вытирая с них капли, после чего прижимает бутылку ко лбу. — Очень жарко, — тихо жалуется Шото, вздыхая. — Причуда с этим не помогает. Это… внутренний жар. Тойя понимающе кивает, хотя взгляд его по-прежнему прикован к красивому обхвату шеи Шото. Вот поэтому он не хотел приезжать — в голове что угодно, кроме здравых мыслей. Даже слова толком в предложения связать не получается, хотя в такси уверял сам себя, что не будет странно вести себя или просто пугать слишком пристальными взглядами. Но как можно не смотреть? — Я позвал тебя сюда, — продолжает Шото; перерывы между его короткими фразами становятся всё длиннее. — Хотел извиниться. От неожиданности Тойя отмирает, перестав безбожно залипать на растрëпанные волосы. Извиниться? Шото? За что? — Ты ни в чëм не виноват, — возражает Тойя, подавляя очередной порыв подойти ближе. — Нет. Я поступил неправильно изначально. Ответственность за произошедшее… — Шото делает глубокий вдох, облизывает сухие губы, после чего продолжает, с сомнительным успехом пытаясь поддерживать отстранëнный деловой тон. — Ответственность за произошедшее лежит на моих плечах. Мне очень жаль. Смотреть на него почти физически больно — опущенные уголки губ, хмурый взгляд и, в целом, виноватое выражение лица. У Тойи руки невыносимо чешутся от желания погладить Шото по волосам и успокоить. Он никогда не был… ласковым. Часто почти неосознанно проявлял грубость, редко шёл на уступки и всегда твëрдо стоял на своём, не прислушиваясь к чужому мнению — последствия жизни под одной крышей с человеком, который всегда считал себя самым главным и самым правильным. И Тойя понятия не имеет, что творится с ним сейчас, потому что в груди словно разлили что-то вязкое и текучее, и от этого и хорошо, и плохо одновременно. Что-то похожее на… нежность, наверное. И он по-прежнему не может ничего сделать, кроме как стоять здесь и пытаться успокоить Шото словами. — Я не понимаю, о чём ты, — вздыхает Тойя, потирая лицо ладонями. Состояние близкое к фрустрации — до кого-то столь желанного почти рукой подать, но нельзя даже дëрнуться в его сторону. — Я был тем, кто сорвался. — Я не настолько наивен, чтобы полагать, что кто-либо на твоём месте смог бы сдержаться. Это всё… так это работает. Я понимаю это. Я рад, что это был ты, а не посторонний человек, но… — Шото заминается. — Я полагаю, я невольно поставил тебя в безвыходную ситуацию. Ты не мог не позаботиться обо мне. Но ты не хотел этого. — Я хотел этого, — снова возражает Тойя, не успевая вовремя прикусить язык. Но он бы, наверное, и не смог соврать. — Я очень этого хотел. — Но ты сам отказался, — Шото выглядит удивлëнным — наверное, читать его эмоции из-за невыразительного лица всегда было тяжело. — Я помню, что, хм… предлагал достаточно много. И ты отказался. — Естественно. Ты был не в себе. — А ты был в себе? Я помню про таблетки, но ты… тоже говорил очень много разных вещей, которые заставляют усомниться. Справедливый вопрос, но по сравнению с Шото Тойя уж точно был более собран. В конце концов, он поддался сам, не смог вовремя взять себя в руки и уйти сразу, едва почувствовав нотки чужого запаха. — Я был очень возбуждëн, но я понимал, что происходит, что я делаю и что говорю. Шото понимающе хмыкает и опускает взгляд на свои колени, разглаживает на них ткань юкаты. — Я в здравом уме теперь, — тихо произносит он. — Если бы я предложил тебе себя сейчас, ты отказался бы? Тойя с каждым словом сомневается в том, что Шото правда в здравом уме, а не делает мастерски вид. Но врать мелкий не умеет, скорее язык себе откусит, чем скажет не то, что думает. Значит, правда считает себя полностью соображающим, несмотря на лихорадочный жар, поплывший взгляд и якобы не очевидно повисший в воздухе намëк на то, что Шото не очень-то и против распластаться прямо здесь, на татами, и позволить Тойе делать с ним всё, что захочется. Круг замкнулся. Они снова пришли в эту точку. — Чëрт возьми, — вздыхает Тойя, прикладываясь, на всякий случай, слегка головой об косяк, чтобы встряхнуть немного мозг — кровь туда не поступает с тех пор, как он переступил порог, но надо же хоть немного подавать признаки грëбаной жизни. — Я должен вернуться домой. Зря приехал. Не пиши мне завтра, окей? Ты ведь знаешь прекрасно, что я примчу сюда — хреново этим пользоваться. Тойя делает волевое решение, снова, игнорируя то, как всё внутри воет из-за этого — Шото не просто хочет, он предлагает. Но он разворачивается, чтобы уйти. Ещё один вечер самоненависти и бессмысленной и бесполезной дрочки. Наверное. Потому что Тойя даже шагу сделать не успевает, как что-то — кто-то — врезается ему в спину. И это хуже, чем можно было представить. Правильно они делали, что держались на расстоянии, потому что теперь Тойя по уши в глубоком болоте чужого запаха. — Шото. — Не уходи, — тихо произносит Шото. — Пожалуйста. — Это плохая идея, Шо, — Тойя качает головой, убеждая скорее себя. — Мы братья. Я не поборник моральных принципов и уж точно не воплощение невинности, но это просто неправильно. Не знаю, что на тебя нашло из-за этой дряни, но нужно переждать. Это пройдëт. Убеждать себя очень тяжело. Особенно когда отключенный мозг выдаёт ошибку, а всё остальное тело тянет магнитом назад: развернись, сделай что-нибудь, потрогай его, возьми его, сделай его своим. Как это может быть неправильным, если настолько сильно хочется? — Я устал ждать, пока это пройдёт, — роняет хрипло Шото, утыкаясь лбом ему между лопаток. — Восемь лет, Тойя. Я больше не могу делать вид, что ничего не замечаю. Тойя замирает. Может быть, он всё же переоценил свои шпионские навыки, думая, что никто никогда не замечал его терзания. — О чём ты? — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Шото отстраняется, отходит на пару шагов назад, но недавнее желание сбежать, пока не стало слишком поздно, сменяется полным ступором. Тойя разворачивается только, оглядывается на нервно застывшего брата. — Я всегда ждал, что ты… сделаешь что-нибудь, — тихо произносит Шото, смущëнный, но, как всегда, решительный даже в столь уязвимой ситуации. — Ты всегда реагировал на меня иначе, это нельзя было не заметить. Я мог быть наивным, но точно не слепым. Пока все дома сторонились меня, ты вился кругами, разве что носом мне в шею не тыкаясь. — Я не… — Тойя даже возразить не может; смутно, но помнит это — в такие моменты он сам себя словно не контролировал, не понимая, что делает. — Я не собирался ничего делать с тобой. — Но ты хотел, — настаивает Шото. — Тебе было четырнадцать, идиот, — Тойя почти рычит. — Что мне надо было с тобой делать? Трахнуть на столе за семейным ужином, отцу на радость, чтобы потом он оставил от меня только горстку пепла? Или притащиться к тебе в комнату и зажать там? Ты был маленьким, Шото. — Сейчас мне двадцать два. Я уже четыре года как совершеннолетний. — Что это меняет? — Тойя качает головой. — Мне тридцать. Я твой старший брат. Ты — про-герой, вся Япония… — Это не имеет значения. — Это имеет значение, маленький ты тупи–... Шото бьëт его ладонью по щеке, заставляя немедленно заткнуться. Что за херня, думает Тойя. Что, чёрт возьми, за херня. Широко распахнутые глаза Шото кричат об удивлении — не о раскаянии. Он встряхивает ладонью, смотрит на неё, будто сам не понимает, что только что сделал, а после роняет без всякого сомнения в голосе, такой прямолинейный и честный: — Я не буду извиняться. Мне не жаль. Тойя видит красный перед глазами. — Удар у тебя хорошо поставлен, — произносит он со смешком, проводя костяшками пальцев по саднящей щеке — больно, но синяк вряд ли останется. Не трясись у мелкого руки из-за возбуждения, последствия были бы неприятнее. Шото открывает рот, наверняка чтобы поблагодарить, самодовольный придурок, но Тойя ему даже слова сказать не даёт — подсечкой лишает равновесия, роняет прямо на жёсткий пол, в паре метров от татами (ему тоже не жаль), и падает следом, прижимая чужое тело к деревянной поверхности. Шото под ним трепыхается, настойчиво, но бесполезно — в нынешнем состоянии он точно не боец. Это нечестно, конечно, но оборачивать слабости противника против него — это буквально первое правило любого сражения. Тойя смотрит на него сверху вниз, на сбившуюся юкату, растрёпанные волосы, алые щёки и подавленный, но нуждающийся взгляд — воплощение проигранной борьбы с собой. Осознание бьёт по затылку. — Ты хочешь этого так же долго, как и я, — не вопрос, сухая констатация факта. Тойя проводит большим пальцем по яркому следу от ожога на чужом лице. — У тебя лучше получалось скрываться. Я никогда не замечал. — Какой же ты глупый, — вздыхает Шото, выдёргивая из хватки запястья, прижатые к полу, и закрывая лицо ладонями. — Ты сам идиот и тупица. К тому же, слепой. — Полегче! Шото обмякает под ним, прекратив вырываться. Он убирает руки с лица и заглядывает Тойе в глаза. — Я хочу этого. Хочу тебя. Очень давно. И я знаю, что ты тоже этого хочешь. Почему всё должно быть так сложно? — У нас никогда не будет нормальных открытых отношений, — предупреждает Тойя. — Я не позволю тебе испортить свою карьеру. Если какая-нибудь информация уплывëт в сеть или в прессу, я возьму вину на себя, скажу, что принудил тебя ко всему силой. — Тойя… — Ты можешь рассказать кому-нибудь, кому доверяешь. Но никто из семьи не должен знать. — Рано или поздно кто-то всё равно догадается, — вздыхает Шото. — Фуюми, скорее всего. Отец или Нацуо… вряд ли. — Отцу лучше оставаться в неведении до последнего, — Тойя морщится. — Может быть, я шепну ему на смертном одре, что трахал его любимого золотого мальчика. Чтобы он помирал с этой мыслью. Если только Ястреб не проболтается. Но тогда Тойя точно оторвëт тупой птице клюв — отношения отношениями, но друзей и их тайны нужно уважать. Шото пинает его, но улыбается едва заметно. — Ему ещё жить и жить. — Жаль. Тойя наклоняется, снова прижимает Шото к полу и утыкается лицом ему в шею. Без примеси горького волнения, запах приятный и освежающий, возбуждающий до головокружения. Он трëтся о шею носом, чуть ли не мурча от удовольствия — как же давно хотелось это сделать. — Я не отговариваю тебя, теперь нет, — ставит последнюю точку Тойя. — Лишь хочу предупредить о том, что вряд ли всё вдруг резко станет просто и понятно после того, как мы переспим. — Но это избавит меня хотя бы от одной проблемы. В коридоре, на твëрдом деревянном полу, спутавшись конечностями в нетерпеливом желании потрогать друг друга, они в первый раз целуются. Тойя сжимает пальцами челюсть Шото, толкает язык ему в рот, сплетает его с чужим и не может оторваться от губ до тех пор, пока поцелуй не становится совсем мокрым. Это неправильно. Но это слишком, слишком хорошо, чтобы остановиться. Нет сил даже встать и вернуться обратно в гостиную, где на мягких татами было бы удобнее и теплее. Впрочем, жара и так хватает — Шото такой горячий, что пламенной на ощупь кажется даже правая половина. Тойя целует его снова, и снова, и снова, пока не начинают саднить искусанные от всё более и более грубых поцелуев губы. — Я так много хочу с тобой сделать, — он отстраняется, забирается ладонью под воротник юкаты и пытается трясущимися пальцами развязать крепкий узелок. — У нас есть время, — успокаивающе произносит Шото, накрывая ладонь Тойи своей, отводя в сторону и одним лёгким движением развязывает тесёмку. — У тебя руки дрожат. Не волнуйся так сильно. — Я не волнуюсь. Без таблеток иногда накрывает тремор. Возбуждение во взгляде Шото разрезает тяжёлая тревога. — Мы можем останови… Тойя резко качает головой. — Чёрт возьми, ни за что на свете. Он не остановился бы, даже если отец неожиданно решил нагрянуть домой. Оградил бы весь особняк пламенем, чтобы точно ни одна живая душа не протиснулась — нет, только не сейчас, сейчас ничто не должно помешать. Тойя не для того четыре года дрочил у себя в комнате, кусая пальцы, чтобы не тревожить никого посторонними звуками; не для того потом ещё четыре года медленно, но планомерно отдалялся от Шото, игнорируя даже их братскую связь. Если теперь можно получить то, что раньше казалось недоступным — Тойя возьмёт всё без остатка. — Пошли в гостиную, — он поднимается на ноги, дëргает Шото, прижимая к себе, и тянет его за собой назад в комнату. — Там будет удобнее.