Фан-Бинго

      Почему-то исповедь и искреннее обращение к Богу всегда ассоциировались у меня со стоянием на коленях. Сложенные под сердцем руки. Не знаю, откуда в моей голове поселился этот образ, но когда я стараюсь воскресить историю своей жизни, всё наполняется такими вот обманками, призраками, фантомами разума. Кажется, мы и не способны подлинно ухватить движение своей же жизни. Я задаю себе вопросы и теряюсь в возможных ответах. Когда я впервые попробовал алкоголь? поцеловался? плакал?       Наверное, сначала это было разбавленное водой вино. Кислятина, подумал я тогда, и потом всякий раз отказывался. Мне и шестнадцати не было. Может потом пойму. Несколько секунд и в кругу друзей мы отмечаем прошедший Новый год, едим роллы, пьём вино. Мой милый друг, какое вино ты тогда попросил меня купить? Неужели красное? Сам я красному предпочитал белое, причём полусухое. Уже тогда мой вкус приобрёл черты, не истёршиеся и поныне. Две трети бутылки всё равно достались мне, потому что твою мадам разморило с бокала, а ты не слишком хотел выпивать. Моё чрево вместило всё.       Наверное, если говорить про первый раз, который был и осознанным, и, так уж получилось, после совершеннолетия (или незадолго до?), то это было дрянное фруктовое пиво из термоса. Один из холодных летних дней, самый конец августа, когда листья уже начали алеть и желтеть. Или те посиделки в задрипанном баре на Фонтанке, где я впервые пил нормальное пиво? Там была девушка, а тут парень, с кем я целовался из них?       Зато уже позднее довелось попробовать банановое бельгийское пиво — приятный аромат, незаметный и лёгкий как подобает духам, без горечи, с заявленным привкусом. Самые насыщенные глотки — первые, а потом и запах, и вкус исчезают, выветриваются. Допиваешь ты просто напиток, не неприятный, а нейтральный, обесцвеченный. Помню, как долгими зимними ночами пил медовухи и сидры, а потом шёл на учёбу с синяками под глазами и меланхоличный. В моей груди копился яд, а потом я блевал желчью, потому что из глубин чрева тоже проступал яд.       Судорожные переглядывания в метро. Ладно. Однажды я ехал к подруге… А, нет, поехать я должен был на следующий день, а тогда я ехал в бар после покупки части подарка: того самого бананового пива. Видимо это был февраль, но почему подарок на Новый год? И прошёл ли год или два с посиделок втроём?       Щелчок. Небесная прорва чёрного, подсвеченного светом, неба. Я делаю затяжку, а снег продолжает танцевать. Ледяной воздух трезвит, но смесь водки, пива, огуречной водки, пива во мне протестует и тянет в душное помещение, где и продолжение, и болото. Глаза болят, а стоит их прикрыть, болеть начинает голова. Обруч сжимает виски, а вспышки отдают болью во всё те же глаза. Попытаешься переместиться в горизонтальное положение и становится ещё хуже, голова начинает кружиться, тошнит, да и боль не отступает. Боль, боль, боль. И красные лица. Майя, за что ты так жестока со мной? За что опускаешь вторую пелену — боль, вытекающую из мозга через глаза? Мне хватает ведь и их самих.       К этому примешивалась горечь разочарования от того, что я пытался подкатить к кому-то и был мягко отвергнут. «Слишком напряжённый». До сих пор смешно. В тот момент я уже не воспринимал людей как людей, все они низвергались до уровня символов, подобий, архетипов. Тот похожий на знакомого металлиста парень. Сожжённые краской волосы, обрамляющие уставшее лицо. Такое низвержение и есть суть экстаза. Дзынь.       Потом, конечно, будет и похмелье, и тошнота, и проблеваться после завтрака придётся. Потеряю сознание, пока буду принимать душ. Но всё это будет завтра: точнее, уже сегодня, часа через три-четыре, когда я проснусь и примусь приводить себя в порядок, ведь надо ехать и поздравлять подругу. Et tu Somnus.       Будет найден подходящий пакет для подарков, тогда-то я и найду момент, когда принял неверное решение. Надо-то было уходить в одиннадцать вечера, когда незаметно сформировавшаяся компания решила перебраться в тот бар, где всё и закончилось. Я смотрю на дымок от тлеющей сигареты, узоры ползут по бумаге. Бумага подобна тающему льду, дыры — проталинам.       Боль проходит, а тошнота и дурнота остаются. Братья-близнецы, один из которых — урод. Так и различаем. Сигарета кончается. Тёмное небо и валящий снег. Поднимаясь по лестнице, в родную квартиру, пока всё сливается воедино. Дорога и остановка, серый и жёлтый, боль и сон Так уж ли обязательно вваливаться в прихожую?       Щелчок.       Когда я подбираю слова, когда пытаюсь поймать ускользающую мысль или воскрешаю тезис минутной давности, когда я концентрируюсь, я щёлкаю пальцами. Многократно и быстро повторённый, этот жест позволяет выудить из слабеющей памяти нужное слово или сформулировать решение. Иногда это позволяет прорезать пелену стыдливой боли проблеском сознания.       В тишине квартиры слышны выкрики. Кто кричит? Они кричат друг на друга, а мне страшно. Я пугливо оборачиваюсь, ожидая увидеть удивлённое лицо. Чьё же оно? Вычеркнутые из памяти страницы.       Новый знакомый ведёт в незнакомый бар, где почти вся продукция — крафтуха. Новая эра в алкоголизации конкретного человека. Меня. Самым отвратительным опытом по по этой части стало томатное пиво с консистенцией смузи или гаспачо. Оно по вкусу и напоминало гаспачо со спиртом. Единственная порция алкогольного напитка, которую я не смог допить в своей жизни. Были приятные фруктовые вкусы, лагер с кофейным послевкусием, более-менее банальные эли. Слишком приятное место, чтобы любого приводить сюда.       Красный херес — другое дело. К нему не я пускал, меня к нему пустили. Вечер тут я начинал либо с пшенички, либо с «Ингрии» — самого горького индийского эля, что мне приходилось пробовать. Каждый глоток заставляет сморщиться, но бодрит. Действительно, со временем понимаешь прелесть алкоголя, насколько в первый раз бы он не показался ужасным.       Щелчок.       Ладно, шараб нельзя понять, не будучи индусом. Но это ещё позже. В ушах ещё играет Endless Golgatha, сквозь стену ливня тут и там сияет неон. Вы когда-нибудь пробовали таракана на вкус? Оприходовали бы тайскую шлюху? Подлинный ориентализм. Натравливание слона на провинившегося бирманца, изнасилования детей, плети, бьющие солёные африканские спины — вот он, венец ориенталистской эстетики, а вовсе не гаремы, архитектуры и таджикская поэтическая мудрость. Гийот всё понимал. Эдем на земле. В первый раз эти места я посетил туристом. Во второй раз я восстал против перенимаемого варварства и приказал убить каждого из пленных арабов.       «Сменившись, часовой спускается, бежит, с отвердевшим, скованным тугими трусами членом, к пальмовой роще за колючей проволокой, тащит женщину за ноги в просоленное болото, наваливается на уже бездыханное тело, раздвигает пальцами увядшие губы ее влагалища, вставляет свой сократившийся при соприкосновении с охладевшей плотью отросток, целует иссохшие губы женщины, с её глаз испаряется солдатская слюна; влагалище смыкается на члене пёля, сжимает его, сдавливает; франк вытаскивает свои пальцы из безжизненной шевелюры женщины».       Впервые мы пили соджу на кухоньке в человейнике, на задрипанной клеёнке. Нежный вкус грейпфрута, несмотря на градус идёт легче иного сидра или пива. Четыре года спустя дождь сквозь дыры беседки стучит мне по голове, отбивая бласт-бит. Азиатская парилка сезона дождей, соджу мутное, разбавленное водой. Больше не стоит тратить на это деньги.       Вот может отсюда. Общажная комната почти в центре города, пенный чай из пиал, мы впервые встретились вживую и не можем остановиться. Семантика политических высказываний, заговоры, война — у нас тысяча тем для обсуждений. Через него я и вошёл в круг красного хереса. Шампанское — жжёный алкоголь, обжигающий пузырьками, веселящий, но не пьянящий. Бутылка, вторая, может дело в большой компании? Как можно устать, когда, наконец-то, начинает маячить свет. Всё кровоточит, но пока ещё держусь.       Тело с месяцами распадается, мучает усталостью, болями, угрозами упасть в обморок. Я боялся не смерти или боли, а исчезновения самости, того самого фокуса «Я». Гаутама же шептал, что есть лишь поток неуловимых мгновений-дхарм, но принять такой взгляд — вне моих сил.       Первым переломом в жизни стал перелом рёбер. Так тяжело дышать, а вечный дождь проникает во сны, где я тону. В судорожной дрёме кажется, что скопившаяся вода продавливает тент, топит тебя, а захлёбываясь, я попадаю в детство и вижу сквозь водную толщу сияющее белое солнце. Его блики слоями ткани разрезают водоём, от первого — поверхности, до последнего — прямо перед глазами. Я переворачиваюсь, оглядываясь на дно, и просыпаюсь, но вскочить не удаётся, грудная клетка сразу же взвизгивает болью. Там, на дне, лежит армейская бляха с флотской звездой. Мой отец — подводник. Мой отец — подлодник. Мой отец под лодкой. Мой отец под водой. Его лицо под водой. Хотя было под домом. Моё тело состоит из звёзд, а потому расползается, распределяется по охотничьим угодьям дна.       От меня отстали, а потому я продолжал учиться, проклиная каждую бюрократическую структуру своей необъятной родины. Яблочный сидр сменился кокосовым лимонадом. Правда в шкафу продолжали дожидаться своего часа две «Архангельской», одна из которых отпита на два глотка, неоткрытая соджу, три бутылки португальского белого полусухого — Casal da Seara, пузатый виски из Шотландии, подлинный и дурманящий с первой же стопки, настоящее горское пойло. Пусто стоит, не портится же.       Огромные израильские тараканы. Не чета российским, и мясо в них даже есть. Ведь должны же куда-то пропадать трупы. Никто не погрузит их в убегающий песок. Негоже осквернять столь почтенное создание, каким является пустыня, да и само оно не примет тела мертвеца. И там меня преследовала жара, а пластик и тряпки только ухудшали дело. Соль, выпариваемая из моего тела, кристаллизовывалась и царапала плоть; кровавые пятна расползались по груди, сыпь алыми пупырышками покрыла ступни, ладони, подмышки и спину. Плечевой пояс будто хлестали плетьми. Мы стали едины с пустыней, наш путь никогда не шёл по прямой, но сам следовал за ветром. И не было никакого «мы». Только шелест пустыни и гул солнца.       Тело грубеет, разум закаляется. Нейронная сеть перестраивается под давлением новых вводных данных, так работает адаптация человека к условиям окружающей среды. Пайдейя создаёт добродетельных граждан полиса, а СМИ — безликих насекомых. То ли дело шараб, натурально бьющий по шарам. Пара глотков этого отвратительного дистиллята погружают в столь мрачный настрой, что даже самые пугающие прогнозы покажутся грёзами, исполненными уверенности в завтрашнем дне. Впрочем, может дело в том, что алкоголь всегда вгонял в депрессию? Не знаю, может и искалеченный разум мстил мне за прошедшие месяцы.       Масала, ассам, молочный улун, пуэр — каждый я испробовал, проникнув в колыбель. Ярко-синий цветок распускается на дне моей чашки, какой-то вьетнамский способ. Или это всё ещё Китай? Я возвращаюсь к тому моменту затишья, когда мы пили соджу, а вокруг бушевал дождь, сезон прошёл как раз наполовину. Кем были «мы» на этот раз? Она мстила за своего брата, ради чего пошла по его стопам: армия, спецподразделение… Но вот она здесь, дезертир, как и большинство окружающих нас. Бродячая армия дезертиров, финансируемая капиталом, преступностью, спецслужбами и политиками. Это всё ещё сон, навеянный стаей ершей, думаю я.       И вот я стою на коленях, руки связаны за спиной. Тьма, дыхание и секунды ожидания. Когда же уже?       А потом мне стреляют в затылок.