Фан-Бинго

      Первоначально тут были каменоломни, но потом верхние их ярусы приспособили под канализационную систему растущего города. Потом их осушили и катакомбы превратили в оссуарий, цех могильщиков на многие десятилетия был обеспечен работой, укрепляя и расширяя подземное кладбище. Но среди них расплодились жуткие культы и верования, а в дальних уголках своих владений стали проводить проклятые ритуалы, власти решили уничтожить эту касту людей, запятнавших себя. Те, впрочем, забурились ещё глубже в землю, где переждали острую фазу конфликта. Война стала слишком затратной и бессмысленной, про них забыли.       Треснувшие колонны и обрушившиеся своды, затёртые надписи, оставленные в память потомкам на языках, незнакомых кому-либо из ныне живущих, заполненные застоялой водой углубления, прежде бывшие мостовыми или ямами под фундамент новых построек. В воздухе висит запах гнилых яиц. Вдалеке, во тьме боковых пещер, фыркают гейзеры и оттуда накатывают новые волны отвратительного аромата.       Войдя под своды бывшего храма, Аэнка шагает сквозь длинный зал и поднимается по лестнице. Тут обитает несколько ручных скелетов. Прохудившиеся балахоны, выцветшие перстни. Некогда гербы на них свидетельствовали о могуществе родов, но теперь всё это лишь пыль на томике истории. Бесполезные побрякушки. Никто не помнит имён тех, кто обнаружил глубоко под землёй руины ушедшей цивилизации. Только Аэнка — единственная, дожившая до сегодняшних дней. На одном из перстней должна быть печать и её рода. Но проще считать, что в прах перетёрты все.       На её глазах реки выходили из берегов, переполненные трупами, испражнениями и сгнившей провизией. Кровь текла по сточным канавам городом и струилась по мостовым, которым суждено было стать источником камней для фундаментов новых домов. Войны, эпидемии, пожары и штормы — бесчисленное количество бедствий разворачивалось перед нею. В такие времена никто и не замечает лишнюю сотню или тысячу пропавших.       Вот он, спрятанный в глубинах цветок, что она взрастила мясом и костью многих. Нервы, мышцы, сухожилия и кости спаянные в новые формы, конфигурации. Подрагивающие щупальца-побеги: одни напичканы чувствами, а другие — убийственное орудие из костяных и хитиновых пластин. Лепестки из чистой плоти, недифференцированных клеток, покрытых чешуёй. Чувствуя запах своего хозяина, цветок раскрывается, впуская тело внутрь.       Затем же — смыкается обратно. Сладковатая жидкость заполняет лоно. Возвращение в чрево жестокой матери.       Иглы с токсином царапают кожу, прилегающие к телу слои постоянно движутся, вибрируют, в них вспыхивают искры тока. Пронизывающая боль, ломота. Костяные тиски разламывают, когти обнажают внутренности, заменяют и переставляют. Хрящевые трубки выводят экскременты, пущенную кровь и лимфу, а вместе с тем оберегают слизистые от ожогов, пластины скрывают лицо. Любой метод будет сочтён подходящим.       Когда же цветок раскроется, новая Аэнка поднимется, невредимая, живая и жадно перебирающая последние воспоминания. Каждый раз происходит одно и то же: смерть, забытие, воскрешение. За все века изысканий ей так и не удалось добиться того уровня силы, что таился в телах вымерших созданий. Цветок был эрзац-технологией, подражанием, вынесенным за пределы собственного тела, но уникальной, достойной гордости создательницы.       Первый болт угодил прямо в солнечное сплетение, второй в рот, рвя дёсны и выбивая зубы. Ей не повезло напороться на целую группу охотников на магов. Неужели они целенаправленно её и искали? Вместо банальной магии огня, один из охотников одним лишь жаром обуглил половину её тела до кости. Да, в этом и была проблема: слишком быстрое повреждение. Аэнка прокручивала бой в голове раз за разом, пока петляла и брела по длинным коридорам.       Одной из тайн, занимавших её разум, было и то, как каждый раз тело добиралось сюда. Даже будучи обезглавленным. Ведь это выводит действо из сферы лунатизма, не так ли? Мышцы может и способны были повторять раз за разом последовательность движений для шага, но едва ли — прокладывать уникальные маршруты к цветку. Значит дело в чём-то другом. Аэнка присмотрелась к руке, пошевелила пальцами. Может само искусство манипуляций плотью меняет что-то в творце?       Один из выходов на поверхность находился на территории старого форта. Заброшенный во время гражданской войны, отгремевшей уже полвека назад, он так и остался пустым. Единственный торговый тракт проходил в отдалении, так что гости сюда если и заглядывали, то редко. Аэнка быстро отыскала заготовленную заранее одежду и провизию. Вытащив пару корзин на крышу одного из строений, устроила себе обильный ужин. Смеркалось, лишь в отдалении, почти у самого горизонта, горело несколько ярких огней. Говорят, что зажигающие эти огни маги получают из казны по корзине золота за каждые четыре недели.       Когда солнце встало, Аэнка уже не спала. Напротив, её переполняли силы, требующие выхода. Стоило ли наведаться в город, чьи величавые шпили почти не видны на фоне лазоревого неба? Или направить стопы на восток, к морю? Когда-то там цвели торговые города, а теперь только племена рыбаков, облагаемые данью. Забыто искусство администрирования, зато всюду проникли маги, которых Аэнка недолюбливала. Их грубый стиль и расхлябанные манеры не шли ни в какое сравнение с тонкостью ушедших времён.       И всё же она двинулась на север, навстречу шпилям. Колосились золотые поля, простирались бугристые холмы. По бурной реке высились мельницы, в изрядном отдалении друг от друга. За долгие часы Аэнка увидела лишь пару лениво косящих мужичков. Идиллия. Только случайно она обнаружила, что всё это время не чувствует запахов. Не чувствовала когда покидала свои родные подземелья, пила вино, украденное из погребов известного винодела, чью усадьбу вскоре сожгли, обвинив жену и дочерей в ведьмовстве, пока шла по полям, видя и скошенную траву, и тяжёлые раскрытые бутоны. Что-то всё-таки в ней сломалось во время последней починки — и это привело Аэнку в смятение.       Она вспомнила длинные ряды изображений, оставленных ушедшими, где изображались несчастные, чьи тела переставали восстанавливаться. Чёрные, неестественно тонкие и когтистые лапы, вместо рук. Глаза, вырастающие на ладонях и в мякоти живота, ряды зубов на спине, остающиеся вырванные куски мяса и раздробленные кости, опутываемые кожей, непонятными волокнами. Неужели и её постигает та же участь? Некий предел, не позволяющий вечно быть бессмертным за счёт одного лишь восстановления, достигнут?       На дорогу выбежала курица, немедленно перешедшая на степенный шаг, увидев незнакомку. Не боясь, она только наблюдала, как девушка подходит к ней и садится рядом. Аэнка положила руку на крупное тело птицы, погладила пару раз. Та открыла было клюв, пытаясь закудахтать, но не сумела издать ни звука. «Теперь и ты испорчена безвозвратно, несушка».       Вскоре Аэнку догнал небольшой караван из тройки повозок. Сытые клячи, хитрый прищур торгашей, согласившихся подбросить девушку до славного града без лишних разговоров. От одного из них пахло иначе, чем от обычного человека, и Аэнка заподозрила в нём полукровку, несущую в себе кровь инари — хотя не их ли люди ненавидели и изничтожали всеми силами целую прорву лет? По крайней мере, он явно владел магией, пусть и не показывал этого, а широкой шляпой старался прикрывать глаза. Девушка твёрдо решила, что будет следить за ним и дальше — может и в городе он приведёт её куда нужно. И в этот раз она будет готова сразиться с охотниками, от которых тянуло той же сладковатой гнилью болот.