Подвалам, крышам и дворам

      Домового разбудили резким ударом по плечу. Повернувшись, он поднял глаза на мальчика лет двенадцати в растянутых серых штанах       — Ев. все уже давно проснулись. — он протянул руку, помогая Домовому встать с кровати. — Воспитатели сказали тебя не будить. Ты сегодня наказан остаёшься без завтрака.что ты опять натворил?       — Ничего я не делал, я просто не нравлюсь этой мымре. — малой наклонился к парню и произнёс на ухо. — Сбегу сегодня отсюда. Здесь невозможно остановиться, я лучше буду жить на улице, чем тут. Поможешь?        Мальчик кивнул, смотря на друга. Он давно знал Базеева и, что отговаривать бесполезно.       — Тебе всего одиннадцать, как ты будешь один на улице? Сейчас бандитов полно! Убьют же. Ты хоть понимаешь, что будет, если тебя поймают?       Домовой, хотя, какой Домовой, Евка Базеев, проигнорировал своего друга и полностью погрузился в мысли. План побега он планировал не один день и поэтому продумал всё до мельчайших деталей. Сбегать он планировал вечером. До этого момента у него впереди было ещё несколько часов. Весь этот день в голове у него было слишком много мыслей. Было множество сомнений, а стоит ли? Что будет если меня поймают, куда я пойду? как я буду? Но выкинув все мысли, он все же определился, что точно бежит.       Вечер опустился как-то слишком незаметно. Ещё не стемнело, но лучи оранжевого солнца медленно заходили за горизонт.        Ева незаметно собрал все свои вещи в школьный рюкзак и направился одну из комнат на втором этаже.       Всё здание детдома было довольно старое, ещё советское, хотя самой страны советов не существовало уже лет под пятьдесят, решётки на окнах стояли, и довольно прочные, хотя и проржавевшие в некоторых местах. Некоторые комнаты, такие, как кабинет воспитателей, на втором этаже, так вообще решёток не имели.       Ева опросил своего друга в случае чего сказать, что он в душе. Это должно было потянуть время хотя бы на десять-пятнадцать минут.       Оказавшись в нужной комнате, он залез на подоконник и посмотрел вниз. Второй этаж оказался выше, чем он думал. Но медлить было нельзя. Собрав всю силу в кулак, он хотел было прыгнуть, но аккуратно спустился балкону, цепляясь за выступы, прыгая с высоты первого этажа.       Как Ева не сломал кости, упав на землю, было неизвестно. Ноги заныли от боли, хотелось сесть на землю и никуда больше не идти. Стукнув кулаком по земле, мальчик поднялся, зашипев от боли: коленку он всё-таки разбил.       Оказавшись во дворе, Ева быстро, насколько хватало сил, побежал в сторону забора. Около ворот стоял охранник, поэтому и через них идти было точно нельзя. Но он, как и остальные знал где есть дыры, раздвинутые прутья металлического, советского и уже некрепкого забора. Выйдя за территорию, мальчик побежал как можно дальше от детдома.       Больше он не вернётся сюда! Ура! Победа!       Спустя десять минут непрерывного бега он оказался на другой улице, застроенной старыми кирпичными домами. На улице была весна, значит, можно было спать и на улице, но это было небезопасно, его по-любому будут искать.       Ева вспомнил, как один мальчик рассказывал, что некоторое время жил на чердаке пока скрывался от опеки. Пока на улице темно, можно было свободно ходить по городу. Ведь если даже его будут искать ночью, он мог легко спрятаться за любым мусорным баком, днём дела обстояли труднее.       Поэтому пока двор накрыли сумерки, он начал искать дом с открытым чердаком. В первых четырех домах на чердаках стоял замок, и туда было не залезть, а вот в пятом раз ему повезло, и чердак оказался открытый. На случай беспризорников, бегунов из дома и просто бездомных, которых в последние годы развелось как грязи, управдомы запирали чердаки и подвалы На чердаке оказалось довольно уютно и просторно. Он был не так сильно захламлён, по углам стояли коробки и было ещё какой-то мусор. Но там можно было спокойно жить. Крыша, утепленная, закрытая металлическими листами накалялась от солнечных лучей. Находиться на чердаке было ужасно жарко и душно, но Евка терпел, спрятавшись в за коробками. Спал и прямо там, на груде старых вещей       Уже на следующей день захотелось кушать. Мальчик решился вечером аккуратно выбраться из убежища. Выйдя на лестничную клетку, он столкнулся с мужчиной, который нёс какую-то коробку на чердак.       — Эй, пацан, ты чего на чердаке делал? — мужчина крепко ухватил Евку за ухо.       Из глаз мальчика покатились горькие слезы обиды и боли.       — Ты чей, пацан, отвечай. Ни то в полицию пойду с тобой! Из дома сбежал? — мужчина тряхнул мальчика, ещё крепче сжимая ухо.       Евка молчал, роняя слезы. Мужчина не стал слушать невнятное бормотание мальчика. Расслышав фразу о детском доме, он схватил мальчика за шиворот и потащил обратно.       — Вот, малолетки. К ним государство и так, и эдак, и дома детские строит, и одевает, и телефоны покупает, а они бегут! Вот у нас в девяностые такого не было! Сыты и ладно — ругался мужчина всю дорогу.

***

      Первый блин комом, неудачный, обидный до боли. Только потом Евка узнал, что мелькнул на камерах, ещё когда прыгнул с окна.       Били, заставляли стоять на коленях, таскали за волосы ещё сильнее, чем до побега, а мальчик терпел. Терпел и мотал на ус, что в следующий раз он не попадется. И он не попался.        Второй побег был уже через два года, в тринадцать лет. Этот план вынашивался долго, продумывался до мелочей. В этот раз ошибок быть не должно.       И так, после постановки на учёт за первый побег, к Еве стали относиться настороженнее. Все четко: школа, интернат и ничего лишнего.       Бежать мальчик решил летом, в первый же день, когда всех детдомовских старались пристроить в лагеря на лето. В суматохе с автобусами, Евку бы и не заметили.       Следующим пунктом в плане было: не задерживаться в районе, бежать как можно дальше. Промелькнув во всех углах площадки, чтобы попасться и на камерах, и на глаза всем воспитателям и вышестоящих личностей, мальчик прошмыгнул в забор, забежав за автобус.       Со всех ног Евка не рванул. Шел спокойно, чтобы не привлекать внимания. Ну идёт паренёк, пусть себе идёт.       Только завернув за угол, подальше от автобусов и зданий, мальчик стащил с себя серую толстовку с пришитыми на спине цифрами.       Ещё одна осторожность: он запомнился всем как мальчик в серой толстовке, значит по этой примете его будут искать. Ева аккуратно сложил кофту в рюкзак, надевая другую — красную, без капюшона.       Выйдя к главной трассе, точнее, проходя не по обочине, а ближе к тропинке, пришлось делать выбор, от которого зависело если и не все, то точно многое.       Детский дом находился в пригороде. По трассе можно было выйти к самому городу, к столице региона или к другому городу — поменьше.       С одинаковой вероятностью будут искать и там, и там. Значит, нужно было спрятаться, раствориться в городе.       Ева накинул на плечи рюкзак, туже затягивая лямки.       Вот она — свободная жизнь. Сложно ли было? Да. По началу всегда сложно выстраивать свою жизнь.              Выйдя из пригорода, Ева попал на Юго-запад города, находиться где было не слишком безопасно. «Чайка», банда, держащая район, приняла мальчишку радушно, впустив беглеца в свои ряды.       В «Чайке» народу было много: взрослые, бывшие сидельцы, молодые люди, успевшие завоевать авторитет, несколько беспризорников и детей из неблагополучных семей, вынужденных выбирать ночлег на улицах, а не дома.       Разношерстный контингент постоянно грызся между собой, за каждый клок территории. Старшаки требовали с «щеглов» дань, а если не отдавали — жестоко избивали. Напрягали и Чайковские националистические замашки: «Бей чурок, долой превращать наш район в чуркоград!»       Людей, хоть чуть-чуть имеющие темный оттенок кожи, били, едва заметив на улице.       Ева так не мог. Он вообще этого не понимал. Как можно бить человека просто за то что он существует?       Через два месяца, уже почти в августе, мальчик сбежал по шоссе, через лес, на Северо-запад.       И только с августа 2040 он начал считать, что началась его свободная жизнь.