В тихом омуте

Корабль стоит, покачиваясь, на волнах. Вдали, на пропахшем морем и рыбой причале, виднеются огни вечернего города. На берегу зажигаются керосиновые лампы, а моряки пришвартовывают лодки. Стихают крики морских чаек, и вода кажется совсем тихой, но Стид знает, насколько обманчивой может быть морcкая гладь, ведь монстры, как известно, таятся на глубине. Не доверяет он и внешнему спокойствию, которое царит на корабле. Вместе с экипажем на лодке он подплывает ближе. И хотя «Ревендж» выглядит по-прежнему, Стид не узнаёт её. Он поднимает взгляд вверх, к мачте, и развевающийся флаг кажется смутно знакомым. Его флага здесь нет, но Стид и не питает особых надежд на тёплый приём. Джим помогает команде взобраться на борт — лестницу они так и не установили, а новый экипаж Чёрная Борода ещё не набрал — Фэнг и Айван даже не пытаются помешать им. Олуванде не сдерживается и, кажется, плачет. Вышедший на шум Иззи пытается возмутиться, воззвать к совести своей команды, но те игнорируют его. Иззи только поджимает тонкие губы, затем внезапно ухмыляется. — Он тебя не ждёт, — он бросает ему вслед, почти уязвлённо, но Стид игнорирует его. Он полон мрачной решимости. Он уверенно проходится по палубе, затем стучит несколько раз в дверь капитанской каюты, и, услышав глухое: «Входите», открывает дверь и мысленно готовится к тому, что его здесь действительно не ждут. — Я вернулся, Эд. Эдвард вздрагивает, но не отвечает, и молчание в каюте — звенящее, оглушающее, тяжелое, напоминающее затишье перед бурей. Cтиду хочется, чтобы Эдвард хоть как-то отреагировал, но Эдвард сидит неподвижно, вполоборота, рассматривает Стида, сжимая в руках трубку. Стид видит перед собой Чёрную Бороду, и в полумраке каюты он выглядит устрашающе, но Стид знает — это лишь маска, за которой скрывается человек, к которому он обращается. Эдвард поднимается. Медленно подходит к Стиду — во всём его облике, его жестах, эмоциях сквозит враждебность. — Стид Боннет мёртв, — цедит сквозь зубы Эдвард и рывком впечатывает его в стену. — Ты, блядь, кто такой? Если Стид и удивляется, то виду не подаёт. — Я Стид Боннет, со-капитан, джентльмен-пират. — Его голос звучит спокойно, уверенно. — Я здесь, потому что я вернулся к тебе. — И зачем ты вернулся, Стид Боннет? — Эдвард выдерживает паузу, поджимая тонкие губы. — Чтобы сделать мне ещё больнее? — Он ощетинивается. Стид смотрит на него, и видит перед собой очень одинокого человека. Под слоями краски, чёрной одежды, набитых на кожу татуировок он видит Эда, старательно укрытого Чёрной Бородой. Он выглядит очень уставшим, осунувшимся, и как побитая собака — боится довериться. И вина, которая ложится на плечи Стида, несопоставима с весом всей английской армады. — Эд, я… я виноват перед тобой. Я знаю, что ничто не искупит мою вину, но я готов до конца жизни заслуживать твоё прощение. Каждый день, если потребуется. Если ты позволишь. Ты позволишь, Эд? — Эдвард Титч умер на том причале, — острое лезвие, сверкнув в полумраке капитанской каюты, едва касается челюсти и прижимается к шее. — Ты говоришь с Чёрной Бородой. На этот раз Стид удивляется, смотрит почти растерянно, тихо произносит: «Ох» и кладёт мягкую ладонь на измазанную чёрной краской щёку, потому что ему кажется, что так Эдвард скорее узнает его, поверит на слово. Он зовёт его по имени. — Эд, Чёрная Борода, Эдвард Титч, – лезвие сильнее впивается в кожу, но Стид продолжает. – Я знаю, что очень сильно облажался, но я хочу всё исправить. Я больше никогда не оставлю тебя, если только ты сам этого не захочешь. — Почему ты думаешь, что можешь заявиться, как будто ничего не случилось, как будто ты не оставил меня на том грёбанном причале встречать рассвет в одиночестве, как будто не… — Эдвард замолкает, и с ним как будто замолкает море снаружи корабля. Наступившая тишина едва не оглушает Стида. — Почему ты оставил меня там? — Мы можем сесть? — Стид кивает на диван — кажется, единственный предмет мебели, который уцелел, и Эдвард на мгновение теряется, смотрит недоверчиво, но не возражает, позволяя Стиду усадить себя, а затем прячет лицо у него на груди, сжимая до побелевших костяшек ткань ещё не успевшей высохнуть от морских брызг рубашки. И Стид прижимает его к себе, тесно-тесно, гладит по спутанным пепельным волосам, утыкается губами в макушку, жадно вдыхает его запах — он пахнет солью, морской водой и ромом — и внезапно чувствует, как Эд дрожит. Стиду кажется, что он сейчас рассыпется или взорвется на месте, если отпустит его. — Теперь всё хорошо, я здесь, я рядом. Я с тобой, — голос Стида звучит мягко, почти ласково. Его голос сам по себе мягкий, но рядом с ним Стид говорит совсем тихо. Возможно (ему кажется), так Эд будет чувствовать себя в безопасности. Но одному Посейдону ведомо, что на самом деле чувствует Эд, цепляясь за Стида, как утопающий цепляется за дощечку, держащуюся на поверхности воды. — Прости меня. — И Эдвард поднимает на него взгляд, отчего у Стида ухает сердце. Так затравленно может смотреть только загнанный в засаду зверь. Эд вытирает рукавом покрасневшие, воспалённые глаза, отстраняется от Стида, отпускает его рубашку дрожащими пальцами, поднимается, делает шаг назад, затем ещё один, замирает потерянно, качает головой и отворачивается. — Уходи. Пожалуйста. — Эдвард. — Я не хочу тебя видеть, Стид Боннет. Оставь меня. Слова могут ранить, и Эдвард хочет ранить его, задеть, но вовсе не со зла. В его голосе отчётливо звучит горькая обида, и Стид принимает это, потому что это говорит Эдвард Титч, потому что он любит Эдварда Титча и потому что Эдвард Титч — единственное, что теперь имеет смысл в маленьком мире Стида Боннета. — Эд. Посмотри на меня. Пожалуйста. — Стид встаёт и делает один шаг — ближе к нему. — Капитан, что бы ты ни приказал мне сделать, я подчинюсь. Если ты правда хочешь, чтобы я ушёл, я уйду. Если попросишь бросить меня в карцер, я не буду сопротивляться. Я приму от тебя пулю, если это сделает тебя счастливее. Пожалуйста, Эд. Только не молчи. Но Эдвард молчит и не поворачивает головы — лишь бы не встречаться взглядом. Когда молчание в каюте становится совсем напряжённым, он едва слышно спрашивает: — Ты и правда видишь во мне монстра? Стид поджимает губы. Он делает шаг навстречу Эдварду — ему хочется коснуться его, обнять, сделать так, чтобы Эдвард не чувствовал себя тем существом, о котором он говорит, но после произошедшего — имеет ли он права касаться Эда? И захочет ли Эд когда-либо его прикосновений? — Нет. Вовсе нет. Я вижу тебя, Эдвард. Превосходного моряка и опасного пирата, самого отважного и смелого капитана, чьего имени боятся поизносить моряки. Я вижу дорогого мне человека, которому я причинил боль. И я готов просить у тебя прощение. — Как ты можешь, — у Эдварда дрожат губы, он дышит глубоко, и Стид замечает, каких титанических усилий ему стоит продолжить говорить. — Как ты можешь говорить мне это, зная, что я бросил наш, — Эдвард осекается, — твой экипаж на том проклятом острове? Стид качает головой. Выражение лица Эда причиняет ему почти физическую боль. — С экипажем всё в порядке, как ты можешь слышать, — Стид чуть улыбается и кивает головой в сторону доносящихся звуков празднования на палубе, — ты позволишь? — И Стид берет его ладони с грубой кожей в свои, и Эдвард не сопротивляется. — Это моя вина. — Стид говорит мягко, спокойно. — Всё плохое, что случилось с тобой, это только моя вина. Чонси Бэдминтон был прав: я монстр. — Чонси Бэдминтон был уёбком, — он проговаривает это на выдохе, резко обрывая дальнейшее самобичевание Стида, и наконец находит в себе силы взглянуть на него. — И ты не тот, кем он тебя назвал. И никогда не был. Не смей так говорить о себе. Стид не знает, что ответить, слова застревают в горле, и тогда он поддаётся вперёд, едва-едва привстает на носочки — разница в росте у них была совсем небольшая — зажмуривается и целует сухие губы. Эдвард не отвечает, когда Стид обнимает его за плечи. Эдвард не отвечает, когда Стид прижимает его к себе. Но когда Стид размыкает поцелуй, Эдвард тянется к нему и утыкается губами в уголок губ — только чтобы продлить на секунду это ощущение, и тут же отстраняется. Недоверие и испуг так явно отражаются на его лице, что Стиду кажется, что это были эмоции самого Эдварда — не Чёрной Бороды. Эдвард Титч боится ему довериться и боится показать ему свои чувства. Это осознание больно задевает его. Возможно, он выглядит настолько растерянным, что Эдвард тут же успокаивает его: — Стид? Дай мне… объясниться? — Эд обращается к нему очень мягко, его голос вибрирует, будто струны музыкального инструмента, и Стид чуть поворачивает голову к нему, готовый слышать и слушать. Тогда Эдвард прижимает его к себе, боясь, словно если он хоть на секунду отстранится, отпустит Стида, между ними разверзнется пропасть. Стид для него словно маяк, который освещает путь заблудшим кораблям, но стоит подойти ближе — можно напороться на риф и потерпеть крушение. И некому будет собирать щепки. Проплывающие мимо моряки могут заметить переломанную мачту и в сочувствии приподнять головной убор, но помочь затонувшему судну они уже нечем не могут. Но Эдвард игнорирует свой внутренний голос и берёт Стида за руку, ведёт к кровати у окна — наверное, это место кажется ему самым безопасным на всём корабле — и только тогда заговаривает. — Я не уверен, что Чёрная Борода уйдёт. И в том, что Эд вернётся. Что Эд захочет возвращаться. — он прикрывает глаза, пока Стид внимательно рассматривает его в полумраке капитанской каюты. — Но ты по-прежнему можешь звать меня его именем. Если Стид и удивляется, то виду не подаёт. Он понимающе кивает, смотрит на Чёрную Бороду и уверенно произносит: — Я приму это. Когда бы Эд ни захотел вернуться, я буду ждать его. Ты и я — мы позаботимся о нём. — И Стид наклоняется, чтобы поцеловать его в переносицу. Лицо Эдварда чуть смягчается, и Стиду кажется, что он на правильном пути. — Можно мне? — пальцы Стида едва касаются груди, скрытой под чёрной одеждой. Эдвард кивает, неуверенно соглашаясь, и тогда он расстёгивает его жилетку, несколько секунд рассматривает татуировки, а затем наклоняется и целует его в районе солнечного сплетения и гладит шрамы на животе с щемящей, выворачивающей наизнанку нежностью. Стиду кажется, что Эдвард заслуживает самого лучшего отношения к себе. Он не знает — обращались ли с ним хоть раз с ним достаточно хорошо и может ли он сравнится с предыдущими любовниками, но будь он проклят, если Эдвард не будет чувствовать себя любимым с ним. Эдвард неуверенно кладет ладони на талию Стида, словно сделай он резкое движение, и Стид навсегда пропадёт. Он не знает, как ему вести себя с ним. Эдвард не хочет торопиться. Эдвард не хочет причинять или терпеть боль. Он так и замирает, не в силах пошевелиться, паникует и испуганно смотрит на мужчину перед собой. «Мы просто не из таких людей». Слова матери очень некстати всплывают у его в голове, и Эдвард зажмуривается. — Эд, ты со мной? — Стид спрашивает обеспокоено, не двигается и, дождавшись кивка, подаётся вперёд, чтобы поцеловать Эдварда в лоб. — Родной? Скажи что-нибудь. Но Эдвард не может. Он чувствует так много, что едва может собраться с мыслями. Беспокойство, тревожность. он опустошён, а к горлу подступает паника. Он дышит тяжело, а затем закрывает лицо руками, качая головой. Стид хорошо знает эту эмоцию. В прошлом он слишком часто испытывал её сам, и это не то, что он хочет заставить Эдварда чувствовать. И тогда он приобнимает Эдварда за плечи, гладя его по напряжённой спине. — То, что ты чувствуешь сейчас — не твоя вина. Всё хорошо, я буду рядом, когда бы ты ни захотел поговорить об этом. Эдвард кивает и льнёт к нему, утыкаясь в шею и Стид прижимает его к себе, поглаживая по голове. Когда озноб проходит и Эдвард успокаивается, Стид помогает ему устроиться удобнее. В первую очередь он снимает с него бондаж для ноги, а затем и всю остальную одежду. Эдвард вздрагивает, когда холёные руки Стида массируют его больное колено. Эдвард дрожит, когда Стид целует его голень, Эдвард зажмуривается и изо всех сил смаргивает слёзы, когда Стид кладёт чёртову подушку под его колено, а затем поднимается и обещает вернуться. Эдварда разрывает, и он впивается ногтями себе в ладони. За всю ёбанную жизнь никто не заботился о том, чтобы Эдварду Титчу было хорошо. Но это незнакомое чувство пропадает, когда Стид оставляет его. Кажется, что то, чего у него никогда не было, ускользает от него, как вода сквозь камни, оставляя его наполовину раздетым и уязвимым, наедине с собственными терзающими мыслями. Эдвард не верит, что Стид воспользуется его незащищенным положением, оставит его или посмеётся над ним, он боится этого. Поэтому, когда он видит Стида, выходящего из гардеробной, переодетого в другую, сухую и удобную одежду, и держащего в руках второй халат, Эдвард искренне удивляется. — Ты сумасшедший, — он смеётся и выглядит при этом ошеломлённым. — Я подумал, так нам обоим будет гораздо удобнее, — Стид неуверенно улыбается, помогает ему подняться и набрасывает на его плечи халат совершенно будничным жестом, как будто всю жизнь только это и делает, расправляет складки, завязывает пояс, смотрит на него своими невозможными глазами и говорит с ним языком прикосновений — берет податливую ладонь Эдварда, подносит к лицу и целует ее в центр. Подрагивающие подушечки пальцев мягко касаются лица Стида. Эдварду хочется выжечь его черты у себя на сетчатке, и кончиками пальцев он оглаживает изгибы его носа, бровей, скул, пока Стид поцелуями спускается ниже, к запястью, касается татуировки и Эдвард путается пальцами в его коротких светлых волосах. — Я люблю тебя. Каждый сантиметр твоей кожи. Каждую версию тебя, всего тебя, — Стид говорит очень тихо, едва слышно, но Эдварду этого достаточно. Неуверенность, сковывающая его, как цепи, потихоньку уходит, и Эдвард чуть расслабляется. Тогда Стид позволяет себе больше. Его ладони ложатся на его живот, татуировки — как созвездия, и Стид касается каждой, гладит пальцами, целует, вызывая мурашки у Эда. Внезапно Стид останавливается, и Эд встревоженно поднимает голову. — Ты чего? — он спрашивает, удивлённо-испуганно смотрит на Стида. — Что-то не так? Стид? Стид качает головой, проводя подушечками пальцев по оставленному им шраму, и тогда Эд осторожно накрывает его ладонь своей и растворяется в заботе. ;;; Они успокаиваются, только когда за окном брезжит рассвет. Стид гладит его тату на плече. Эд, притихший и разморенный, дышит ему в шею и обнимает его. Почти не слышно празднования на корабле, только тихие переборы струн – должно быть, это Френчи, и звуки действуют по-своему успокаивающе. — Ты не уйдешь от меня, если я сейчас закрою глаза? — тихо спрашивает Эд. Ему действительно очень важно знать, и Стид не осуждает его за это. — Ни за какие сокровища. Стид просыпается слишком резко. За окном уже светло, но по его ощущениям он проспал не больше трёх часов. В постели рядом с ним – пусто. В каюте довольно прохладно, и он набрасывает себе на плечи халат, который попадается ему на глаза. Эдвард, судя по всему, забрал другой. Мысль о том, что они снова обменялись одеждой, согревает Стида. Он умывается, заваривает чай и выходит из каюты. Он отыскивает его на верхней палубе. Утреннее солнце слепит глаза, но Стид не смотрит на солнце. – Ты хоть немного поспал? — он садится рядом и протягивает ему чашку. Эдвард кивает — то ли отвечая на вопрос, то ли благодаря за чай, и продолжает неотрывно смотреть на морскую гладь. Стид не настаивает на продолжении разговора, поэтому чай они пьют в уютном молчании. Кругом вода — бесконечный океан, — а за штурвалом всю ночь провёл Олуванде, выведя их в открытое море. Внизу, в самом углу палубы, Иззи методично просматривает карты. Кажется, что он не спал всю ночь. Стид испытывает к нему сочувствие. — Ты поговоришь с ним? — Стид смотрит на первого помощника и удивляется тому, что Иззи ещё не бросил всё к чертям. Где-то в глубине души Стид его очень хорошо понимает – он тоже не смог бросить Эда. — Будь с ним помягче. И отправь его отдохнуть. Эдвард ничего не отвечает. Он смотрит на Стида с каким-то восхищением, а затем он с осторожностью касается его пальцев, и Стид тут же расплывается в счастливой улыбке, разворачивая свою ладонь так, чтобы Эд мог положить в неё руку. Это обещание и клятва одновременно. Он чувствует, как тёплая ладонь Стида сжимает его руку и думает о том, что, возможно, Эдвард Титч не умер на том причале. И маленькая надежда теплится в его собранном по кусочкам сердце, которое он подарил Стиду Боннету.