A Common Cuckoo || Обыкновенная Кукушка

      Шота мало что помнил, когда они покинули дом Джуничиро. Он помнил, как мир ускользал у него из-под ног. Голос Хитоши призывал его идти дальше. Когда его колени подогнулись, он помнил, как хватка сына пыталась удержать его, но он всё равно упал, лицом шлёпнувшись о тротуар. Он помнил вкус крови в горле, когда его вырвало на улицу.       Возможно, тогда он напугал Хитоши. Голос ребёнка был высоким и паническим, когда он изо всех сил пытался поднять Шоту на ноги.       — Вставайте!       Независимо от того, как он старался, или насколько причуда Хитоши могла им овладеть, ноги просто не поддерживали его. Вместо этого он помнил, как тонул, и его глаза закрылись вопреки желанию Хитоши. Когда что-то мокрое и холодное коснулось его лица, он осмелился открыть глаза. Хитоши плакал. Шота хотел утешить его. Сказать ему, что всё будет хорошо.       Но он так устал.       — Пожалуйста, вставайте.       Шота пытался. Он действительно старался. Он не хотел заставлять Хитоши плакать. Он и так уже достаточно натворил.       — Пожалуйста, отец.       Шота помнил, как мир вокруг него стал серым, кроме маленького красного очертания, парящего над головой Хитоши. Фигура извивалась, мерцая и кружась в воздухе.       Шота потянулся к ней, но в тот момент, когда он ощутил мягкое прикосновение, мир исчез, и Шота позволил фигуре забрать его с собой.       ***       Шота проснулся. Неистово. Испуганно. От прилива сознания, который заставил его вскочить с кровати в ту секунду, когда он понял, что его не удерживают. Что-то разбилось. Кто-то крикнул. Некто схватил его. На нём было слишком много рук. Казалось, что их тысячи.       Геройская подготовка дала о себе знать незамедлительно. Человек, который давил ему на плечи ладонями, получил удар ногой в живот и был откинут к ближайшей стене. Другой человек, руками удерживающий его собственные руки, был переброшен через плечо, ударяясь об пол с болезненным вскриком. Остальные люди отпустили его, осторожно попятившись.       — Мы здесь только для того, чтобы помочь, Сотриголова.       Шота оттолкнул всех в сторону и направился к двери. Он слышал протестующие возгласы позади себя, но проигнорировал их, проходя дальше по ярко-освещённому коридору в поисках. Джуничиро, скорей всего, был где-то поблизости, ожидая его. Шота не позволил бы ему. Он нуждался в том, чтобы найти Эри и Хитоши.       — Хитоши? — прохрипел Айзава, откашливаясь от першения в горле. — Эри?       Никто не пытался остановить его, пока он шёл вперёд. Он не знал, кого Джуничиро привёл с собой, но ему было всё равно. Он не собирался позволять кому-то удерживать себя. Ему нужно было увидеть своих детей.       — Хитоши! Эри!       То же красное очертание, что и раньше, привлекло его внимание. Фигура плавала в воздухе над ним, и вспышка боли при активации причуды пронзила глаза Шоты прежде, чем он успел даже толком подумать, что делает. В тот момент, когда комнату заполонил красный цвет, его тело естественным образом приняло боевую позицию.       — Ого, не нужно драться, Стёрка. Мы на твоей стороне, — сказал голос, который Шота слышал только по телевизору. Однако этого хватило, чтобы прекратить использование причуды.       — Мы остыли? — сказал Ястреб, встав перед Шотой с поднятыми руками.       — Где мои дети? — прорычал Шота, не в силах сдержать гнев в голосе.       Ястреб склонил голову набок со слабой улыбкой на лице.       — Сущий Мик приехал за ними два дня назад. Они в безопасности. — Ястреб попытался увести Шоту обратно в комнату, оставаясь на расстоянии удара.       — Хизаши здесь? — Шота огляделся в поисках знакомой копны жёлтых волос, но всё, что он увидел, это толпу перепуганных гражданских и медсестёр.       — Сущий Мик? Персонал звонит ему прямо сейчас. Почему бы нам не вернуться в твою комнату и не подождать, хорошо?       — Мне нужно увидеть своих детей.       — Ты увидишь. Но тебя должны осмотреть медсёстры. — Ястреб улыбнулся, и Шота задался вопросом, насколько это должно выглядеть очаровательно, или герой номер два знал, что это смотрится фальшиво?       — Сначала дети. — Шота опёрся рукой о стену, почувствовав охватившую его волну головокружения. Внезапно ему показалось, что все его сухожилия были перерезаны, и после он бесцеремонно упал на пол. Или, по крайней мере, так могло случиться, если бы Ястреб не поймал его.       — Эй, я тоже ненавижу больницы, и именно поэтому мы следуем указаниям медсестёр. К тому же, они весьма милые. — Ястреб рассмеялся собственной шутке, поднимая Шоту на ноги.       — Где Джуничиро? — спросил Шота, едва передвигая босыми ногами.       — Тот мужчина, который захватил тебя в плен? — Ястреб открыл дверь в комнату. Как только Шота оказался в постели, выражение лица Ястреба стало серьёзным и немного любопытным. — Ты не помнишь, что произошло?       Шота помнил. Где-то в глубине души он знал, что Джуничиро мёртв. Что он убил его. Что он стрелял в него до тех пор, пока лицо не перестало быть похожим на лицо. Ему просто нужно было знать, что это реально.       — Он мёртв, — сказал Шота хриплым голосом. Он не сожалел о том, что сделал. Он также не злорадствовал по этому поводу. Ощущение пустоты было таким же, как при выполнении минимальной работы вроде стирки. Просто задача, которую нужно было выполнить. В то время всё, что он чувствовал, было чистой яростью и пугающим отчаянием. Он подозревал, что позже ощутит что-то иное. Но пока он просто сидел с тяжёлой новостью в голове.       — Комиссия не слишком довольна этим, — тихо сказал Ястреб, но в итоге пожал плечами.       — Они могут с радостью отобрать мою лицензию, если посчитают, что я был неправ, — фыркнул Шота, вызвав смешок у Ястреба.       — Я всего лишь посыльный. — Ястреб поднял руки, после одной из них он почесал затылок.       — Ты тот, кто нашёл нас, верно? — спросил Шота, желая устроиться на кровати, но не очень-то доверяя Ястребу в том, чтобы показывать перед ним свою уязвимость. Нет нужды показывать её ещё больше, чем есть сейчас.       — Весь город искал вас троих.       Шота поднял бровь, прежде чем его глаза сузились.       — Зачем Комиссии заботиться об одном герое и двух детях? Многие герои пропадают без вести. Учитывая, что Лига всё ещё дышит нам в затылок, мне трудно поверить, что они зря потратили силы на меня.       Улыбка Ястреба была натянутой и не доходящей до глаз. И если Шота думал, что в тот момент Ястреб выглядел немного грустным, он оставил это при себе.       Сотриголова был ценным героем. Он понимал, что его причуда довольно уникальна для города. Было очень мало тех, кто мог зарабатывать на жизнь как герой, имея небоевую причуду. Но он не был публичной фигурой, по крайней мере положительной. Особенно после нападения в USJ или атаки на лагерь.       А Хитоши был едва заметен на Спортивном Фестивале. Ну, во всяком случае, для публики. Шота считал иначе, но это не имело значения. У Хитоши не было причин попадать в поле зрения Комиссии.       — Эри, — сказал Шота вслух, и эта мысль заставила его желудок скрутиться. Ястреб ничего не сказал, но в этом и не было необходимости. Потускневшая улыбка и приподнятые брови говорили за него всё.       В этом был смысл. Эри очень сильна. В чужих руках она может уничтожить общество героев. В конце концов, это и было целью Чисаки — избавить мир от причуд, тем самым покончив с героями. Конечно, Геройская Комиссия потратила ресурсы, чтобы обеспечить её возвращение.       У него в желудке образовалась яма. Эри была маленькой девочкой, которая нуждалась в простой и безопасной жизни. Это не всегда было гарантией, которую он мог предоставить, но он пытался. Он обеспечивал её безопасность и счастье, он тренировал её причуду. Он делал всё, что мог. Но юридически он не был её отцом. Он не имел права на её опеку. В одно мгновенье Геройская Комиссия могла забрать её, и только боги знали, что они делали с детьми, давая им обещания и при этом имея власть над ними.       Затем Шота посмотрел на Ястреба. Ходили слухи о Ястребе и его отношениях с Комиссией. А как герой подполья, Шота жил слухами и сплетнями. Было легко понять, что человек перед ним несчастен. Это напомнило ему о Хизаши и их молодости, когда они только прокладывали себе путь в мир героев. Хизаши улыбался и пробивался в топ-50, но Шота не помнил, когда всё обрело реальный смысл. Может быть преподавание в Юэй посодействовало этому. Но какая-то часть его надеялась, что это произошло тогда, когда они обменялись клятвами.       Шота провёл рукой по лицу, надеясь стереть чувство усталости. Слишком много информации, чтобы проснуться.       — Это твой ученик забил тревогу, — сказал Ястреб, когда тишина затянулась. — Электрический ребёнок.       — Каминари? — спросил Шота и слегка поморщился, потому что забыл спросить о ребёнке. В голове было миллион мыслей, и все они сводились к его семье.       — Да, он самый. Пацан отключил полгорода своей причудой. Мы смогли отследить место, где изначально перегорел предохранитель. А после нашли и ребёнка, и Сущего Мика в вашей квартире, — объяснил Ястреб. — Вот как мы узнали, что ты и твои дети пропали.       Шота рухнул на кровать с лёгкой улыбкой на лице. Ребёнок действительно справился и пошёл на это ради них.       — С Каминари всё в порядке?       — Пацан был немного обезвожен и рассеян, когда мы его нашли. Но к следующему утру с ним всё было в порядке.       — Хорошо. — Шоте нужно поблагодарить Каминари, когда он вернётся домой.       — Он приходил вчера, но ты всё ещё спал. Несколько других твоих учеников тоже пытались навестить тебя. — Шота почувствовал, как его щёки запылали. Он знал, что его класс был очень защитным, но он недооценил, насколько их защита могла распространиться на него самого. — У тебя на руках хорошая кучка детей.       — Ага, — согласился Шота. — Кучка приблудных кошек, которых я накормил, и теперь они не оставят меня в покое. — Он не мог сдержать охватившую его улыбку.       Ястреб усмехнулся, и именно в этот момент Шота понял, что он всё ещё здесь. У героя номер два, скорей всего, были другие более важные дела, чем патрулирование больницы в ожидании пробуждения Шоты.       — Почему ты здесь, Ястреб?       С лица Ястреба исчезла улыбка. Он подошёл ближе к кровати и засунул руки в карманы куртки.       — Твои дети не знали, и Сущий Мик не был уверен, так как он никогда не встречался с ними лично, но была ли Лига замешана в произошедшем?       Часть Шоты хотела сказать «да». Каким-то образом Лига узнала, где он живёт, и взяла его и детей в плен. Какой-то неизвестный деловой человек не был причиной того, что он не смог спасти свою семью. С виду нормальный мужчина не имел отношения к тому, что их школьные каникулы превратились в сущий ад, но…       — Нет, — прохрипел Шота. — Я не думаю, что он работал с ними.       Ястреб пристально наблюдал за ним суженными, задумчивыми глазами. Шота не знал о нём достаточно, чтобы понять, что конкретно он искал.       — Хорошо. — Ястреб отодвинулся и потёр затылок. — Думаю, люди просто становятся смелее, когда они рядом.       Шота не знал, может ли согласиться с этим. С одной стороны, присутствие Лиги вдохновляло других мелких преступников или тех, кто застрял на дне социальной цепочки. Но Шота знал, что таких людей был малый процент. За годы работы подпольным героем он знал, на какие ужасы способны люди. Им не нужна Лига, прокладывающая путь. Жестокость существовала задолго до них.       — Думаю, моя работа здесь сделана. — Ястреб хлопнул в ладоши и отсалютовал Шоте быстрым шутливым жестом. — Выздоравливай скорее, Сотриголова.       — Спасибо, что нашёл нас. — Он не стал добавлять то, что был бы мёртв, если бы не перья и скорость Ястреба.       — Эй, это то, что делают герои, верно? — Широкая и белоснежная улыбка появилась на лице Ястреба. — И, эй, не позволяй Комиссии сбить тебя с толку. — С этими словами Ястреб ушёл.       Предупреждение было громким и ясным в голове Шоты. Комиссия какое-то время будет дышать ему в затылок.       Отлично.       ***       Щелчок дверной ручки разбудил Шоту. Инстинкты побудили его потянуться за захватным оружием, и он поцарапал шею ногтями, когда лент не оказалось. Адреналин заставил его принять боевую позицию, и он затаил дыхание; всё его существо было сосредоточено на открывающейся двери.       — Шота?       Борьба мгновенно покинула его, когда он услышал голос своего мужа. Всхлип вырвался из груди, и Шота спрыгнул с кровати, игнорируя то, как его колено запротестовало при этом движении. Но это не имело значения. Ему было всё равно. Он просто подтолкнул себя вперёд и бросился к распростёртым объятиям Хизаши.       Он увял, рухнул на грудь Хизаши и уткнулся лицом в изгиб его шеи. Две сильные руки обвились вокруг него. Ладонь обхватила его затылок, пальцы запутались в волнистых волосах Шоты, пока Хизаши баюкал его голову.       — Ох, Шо. — Хизаши прижался лицом к виску Шоты, заглушая его жалобные звуки, которые тот издавал ему в волосы. — О, боги, Шота. Бля. Шота.       Шота судорожно вздохнул, внимая своему имени, исходящего с губ Хизаши. Он думал, что больше никогда этого не услышит. Он не мог себе представить, что собственное имя снова будет иметь значение.       Колени Шоты в итоге подогнулись, и они вместе упали на пол.       Хизаши был жив.       — Я думал, он убил тебя, — прошептал Шота так тихо, словно полагал, что если скажет это громче, то всё окажется лихорадочным сном. Будто после он проснётся и снова будет привязан к кровати, одурманенный наркотиками. Он впился пальцами в Хизаши, вцепившись в него с такой силой, что это должно было причинить боль. Но Хизаши ничего не сказал, а вместо этого притянул Шоту практически к себе на колени. — Я думал… — Всхлип застрял у него в горле.       — Ты так легко от меня не избавишься, Шота, мой приятель. — Хизаши отстранился и сжал лицо Шоты в ладонях. — Никогда.       И с отчаянием умирающего человека Шота кинулся вперёд, столкнувшись с губами Хизаши. Не имело значения, что его собственное дыхание было прогорклым, а щетина на лице была многодневной давности. Не имело значения, что Джуничиро отравлял каждую мысль, когда он хотел поцеловать Хизаши. Шоте хотелось утонуть в Хизаши, чтобы всё, что произошло — смылось из памяти. Он хотел, чтобы Хизаши заставил его чувствовать ничто и всё одновременно.       И Хизаши ответил на поцелуй. Нежный. Глубокий. Любящий. Пятнадцать лет взлётов и падений. Их общих пятнадцать лет. Шота жаждал того, чтобы позволить Хизаши взять всё, чем он был, и держать это в ладонях.       — Хизаши. Хизаши. Хизаши, — прошептал он, отчаянно пытаясь удержать Хизаши рядом, когда его муж отстранился со слезами на щеках, смотря на Шоту мягкими, влажными глазами.       — Я тебя люблю.       Мир перевернулся. Шота оттолкнулся, разум завихрился, когда он, спотыкаясь, поднялся на ноги.       — Шота?       Он не мог...       Ванная комната. Не контролируя ноги, он, пошатываясь, доковылял до ванной и протиснулся внутрь, рухнул на пол и, захлёбываясь рвотой, перекинулся через край унитаза. Он задыхался, его тело вздымалось, но из него так ничего и не вышло.       — Шота? Хочешь, я позову медсестру?       Шота вцепился в унитаз и склонился над ним, желудок скрутило, и из него вырвался отвратительный звук. Но опять ничего не вышло, кроме стона.       — Шота? — сказал Хизаши, присев рядом с ним на корточки, чтобы его голос был близок к уху Шоты. Хизаши успокаивающе положил руку между лопатками, и Шота сделал всё возможное, чтобы не вздрогнуть от прикосновения, заставляя себя расслабиться, пока Хизаши потирал его спину.       — Нет, — выдавил Шота. — Я в порядке.       Хизаши не ответил, но его рука замерла всего на секунду, прежде чем снова возобновить медленные круговые движения на спине. Хотя теперь движения были осторожны, почти нерешительны, словно Хизаши не был уверен, причиняет ли он ему боль.       А Шота не знал. Не знал, чувствовалось ли прикосновение мужа как ожог. Не знал, было ли ощущение жжения на коже делом рук Хизаши.       Шота оторвался от унитаза. Тыльной стороной ладони снова вытер слюну с подбородка.       — Я в порядке. — Шота повернулся, чтобы посмотреть через плечо на Хизаши. В этих глазах с зелёными концентрическими кругами читались глубокое беспокойство и тревога.       — Что на это повлияло? — Хизаши сел на пол, скрестив ноги.       Шота замер. Как он мог сказать своему мужу, что эти три слова заставили его разум содрогнуться от ужаса, как будто он всё ещё застрял под Джуничиро, а его язык в горле Шоты?       Как он мог сказать Хизаши, что не хочет слышать от него слов любви?       По щекам Шоты снова покатились слезы.        — Эй, милый, посмотри на меня. — Хизаши потянулся к нему, но не коснулся его. Рука зависла прямо под подбородком Шоты.       Шота посмотрел сквозь чёлку. И что бы ни увидел Хизаши, это заставило его глаза смягчиться, а нижнюю губу задрожать.       — С нами всё будет хорошо, — прошептал Хизаши полным любви голосом, и сердце Шоты чуть не разбилось. — Что бы ни случилось с нами, мы справимся.       Шота не знал, правда ли это. Он не знал, что их ждёт, когда он выйдет из больницы.       — Это не первое наше родео, — мягко улыбнулся ему Хизаши, подавшись вперёд, пока его колени не упёрлись в колени Шоты.       — Верно, — пробормотал Шота.       Быть героем означало, что они разделили общую долю травм. Пятнадцать лет — долгий срок, и за это время накопилось множество шрамов. И не все шрамы заживают одинаково. Иногда они причиняли острую боль, когда шёл дождь, или они ныли, когда был снег. Иногда они являлись мучительным напоминанием о боли, которой и вовсе не было. Но иногда, как сказал Хизаши, шрамы просто находились рядом. Это были обычные раны, которые давно прошли и зажили.       Хизаши протянул руку, и Шота, не колеблясь, вложил свою руку в ладонь Хизаши, переплетая пальцы. Он любил эти пальцы. Он любил каждую мозоль, каждый отпечаток, каждый накрашенный ноготь. Ему нравилось, как они прикасались к нему. Как они пробегали по его волосам. Любил то, как они прижимали его к себе.       Шота крепко сжал пальцы, борясь с комом в горле.       — Мне жаль, — сказал Шота хриплым голосом.       — У тебя нет причин сожалеть, — ответил Хизаши, сжимая его руку в ответ.       Причины есть, подумал Шота. Было так много причин. Так много моментов, когда Шота должен был действовать. Так много раз он мог спасти свою семью.       — Пошли, давай не будем сидеть на полу ванной. — Хизаши встал, не отпуская руку Шоты. Он слегка потянул её, и Шота неохотно последовал за ним к кровати. — Ты в порядке?       Шота кивнул, хотя Хизаши видел его ложь насквозь. Хизаши всегда её видел.       Однако Хизаши ничего не сказал, когда Шота вновь уселся на кровать. Он просто смотрел на Шоту, нежно заправляя выбившуюся прядь волос ему за ухо. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не мог.       Шота догадался, какие три слова он хотел сказать. Хизаши был слишком умён для своего же блага.       Вместо того, чтобы произнести эти слова, он просто сел рядом. Их руки всё ещё были сцеплены вместе. Потом будет время со всем разобраться.       — Как ты думаешь, я могу позволить детям войти? Я не хотел, чтобы они встревожили тебя, поэтому я вошёл один. Они снаружи.       Шота фыркнул, и ощущение тепла наполнило его грудь. Он не знал, что может скучать по детям больше, чем уже скучал.       — Я удивлён, что они ещё не вломились, — сказал он со слабой улыбкой на губах. Настала очередь Хизаши замереть, и Шота увидел, как его лицо поникло. — Что?       — Эм… — Хизаши повернулся к двери. — Сегодня утром они были в порядке. Наверное, они взволнованы, и им не терпится узнать, всё ли с тобой хорошо. Но… Шота… — Хизаши провёл рукой по лицу. — Они совсем не изменились с тех пор, как я их забрал. И это ожидаемо, верно? Они через многое прошли. Но… Я даже не знаю, через что они прошли. Ни один из них не хочет открываться мне. Они будто призраки, которые просто выглядят как мои дети. — У Хизаши дрожал голос, и он смотрел на Шоту с поражением. — Насколько ужасно, что я так думаю?       Шота почувствовал, как по щекам текут слёзы. Что он мог сказать? То, через что они прошли, то, чему они стали свидетелями — не должен был видеть ни один ребёнок. Особенно эти двое, которые пережили так много травм, чтобы полностью заполнить журнал терапевта.       — Что случилось, Шота? Что случилось с нашими детьми? Мне продолжают сниться кошмары, где я не могу им помочь, где Джу… — Хизаши покачал головой. — Где он причиняет им боль, а я не могу пошевелиться. Я ничего не могу сделать. Они плачут, а я ничего не могу сделать.       Шота зажмурил глаза, пытаясь вытеснить из сознания возникающие образы. Но всё, что он мог видеть, это испуганное лицо Эри и окровавленное тело Хитоши.       — Остановись.       — Шо…       — Не сейчас. Потом. Я объясню позже. Я не могу… не сейчас. Обещаю, когда мы вернёмся домой. — Шота поморщился при мысли о доме. От одной мысли вернуться туда его желудок сжался. Забавно, что несколько дней могли разрушить восемь лет воспоминаний.       — Да, детям тоже не нравится дом. Я даже не могу заставить Хитоши воспользоваться своей ванной. Он всё время пользуется нашей.       Крики Хитоши эхом отдались в голове Шоты.       — Многое случилось. Слишком многое, чтобы рассказать тебе это здесь. Когда мы вернёмся домой, хорошо? — произнёс Шота.       Хизаши вытер глаза свободной рукой.       — Мы должны переехать в другой дом.       — Тебе нравится эта квартира.       — Так и есть. — Хизаши жил в одной квартире с тех пор, как ему исполнился двадцать один год. Это была его гордость. Он был несчастен в тот день, когда они переехали в общежитие. — Но я бы предпочёл, чтобы мы все были счастливы.       Шота повернулся, прижав их щёки друг к другу и соприкасаясь кончиками носов.       — Мы должны переехать в эти закрытые сообщества для героев, — сказал Шота.       Хизаши слабо усмехнулся.       — Да? И быть соседями с Джини?       — Бесплатная джинсовая ткань.       Хизаши рассмеялся и внезапно склонился, всхлипом разрушая смех. Шота сел и позволил Хизаши прижаться к нему.       Они сидели вместе, их щёки были в пятнах от слёз, и они разделили с друг другом ношу, прямо как делали это со времён Оборо. Только когда раздался робкий стук, они пошевелились.       — Думаю, это наши дети.       Хизаши едва открыл дверь, как ему тут же пришлось сдвинуться с места, иначе он был бы раздавлен бульдозером, который являлся шестилетним ребёнком.       — Папочка! — вскрикнула Эри и бросилась на кровать, пытаясь вскарабкаться на неё. Шота наклонился и притянул её к себе на колени. У него перехватило дыхание, когда она прижалась к его груди.       — Эй, Эри. — Шота начал укачивать её успокаивающими движениями, за которые они оба могли ухватиться. Волосы Эри оказались собраны на голове в два пучка, на каждом из которых были розовые банты. Она была одета в розовый комбинезон и свои любимые туфли цвета клубничного желе. Она выглядела как его обычная шестилетняя девочка. Но он мог видеть оттенки усталости и боли, проступившие на её лице. Рог Эри был длиннее, с гораздо более зазубренными краями. Под глазами у неё висели тёмные мешки, похожие на мешки Хитоши. А в месте, где должны были быть густые ресницы, казалось, что несколько не хватает, как будто она безостановочно плакала. — Ты в порядке?       Эри колебалась, покусывая нижнюю губу. Она выглядела глубоко задумавшейся, её глаза были большими и ранимыми, а потом она потёрла их, словно они её раздражали. Шота осторожно взял её руки в свои.       — Я скучала по тебе. — Она наконец-то подняла глаза, сильно моргая и возвращая фокус зрения после того, как потёрла их. — Очень.       — Я тоже скучал по тебе. Я рад, что ты и Хитоши в безопасности. — Шота поднял голову и увидел Хитоши, неловко стоящего посреди комнаты. Ребёнок выглядел так же, как всегда, вечно уставшим и нуждающимся в лишней порции еды. Единственным отличием было то, что у него были сжаты челюсти на хмуром лице. Это напомнило Шоте их первую встречу, когда Хитоши держал мир за миллион миль от того места, где Шота не мог причинить ему вреда.       Шота протянул руку, чтобы ребёнок присоединился к ним, но Хитоши только уставился на него, а после опустил взгляд на свои ботинки.       Хизаши посмотрел между ними и вздохнул, бросив на Шоту измученный взгляд, как будто он имел дело с одной и той же проблемой последние два дня.       — Хитоши?       Хитоши напрягся и стал возиться с ботинками, попеременно двигая ими.       — Я просто хотел узнать, в порядке ли вы, — пробормотал Хитоши с раздражением в голосе.       — Я в порядке, — медленно и немного растерянно произнёс Шота. — Хитоши… если что-то не так… — начал Шота и, пытаясь встать, посадил Эри к себе на бедро.       Хитоши сделал спотыкающийся шаг назад. Он сильно вздрогнул, когда наткнулся на стену. А Шота застыл, и его колени заболели из-за того, что он был в полустоячем положении.       — Хитоши?       — Я не могу быть здесь. Я… я иду домой. — Хитоши резко обернулся.       — Хитоши, подожди!       Хитоши проигнорировал его и, едва не столкнувшись с проходящей мимо медсестрой, хлопнул дверью. Затем он исчез, скрипя ботинками по коридору, спеша прочь.       — Останься. Я сейчас вернусь, — сказал Хизаши, следуя за Хитоши.       Шота еле сдержал вздох, упав на мягкие подушки с Эри на коленях.       — Тоши сердится, — сказала Эри, вырисовывая случайные узоры на рубашке Шоты.       — Похоже на то, — ответил Шота. — Он тебе что-нибудь сказал?       Эри покачала головой.       — Он много плачет, когда папуля спит. — Шота почувствовал, как что-то внутри него рухнуло. — Он накричал на меня, когда вчера я увидела его плачущим, — тихо надулась Эри. — Он заставил меня плакать.       — Эри…       — Он извинился, — быстро добавила Эри и начала возиться с лямками комбинезона.       Шота взял лицо Эри в ладони и провёл большими пальцами по пухлым, как яблочки, щекам.       — Хитоши любит тебя, ты ведь знаешь это? — спросил Шота. Это не оправдывало поведение Хитоши по отношению к сестре. Было слишком поздно читать лекции о том, о чём Шота не имеет понятия. И казалось, что дети уже разобрались между собой. Но иногда помогало напоминание о том, что их любят.       — Да, я знаю. — Эри убрала лицо с рук Шоты и вместо этого легла ему на грудь, прижавшись ухом к тому месту, где находилось сердце.       — И я тоже тебя люблю. — Шота закрыл глаза и прислушался к тихому дыханию Эри, его рука лежала на её спине, ощущая подъём и опускание её рёбер. — Мы все немного погрустим. Может быть, даже позлимся. Но через некоторое время всё снова будет хорошо.       — Знаю, папочка. — Голос Эри был едва слышен, но он не звучал устало. Не так уставал шестилетний ребёнок после долгого дня; но сейчас казалось, что она устала так же, как про-герой, который сидел за пустым столом с ноющими костями и пульсирующей головой, размышляя, стоило ли оно того.       Шота крепче прижал её к себе, пока они ждали возращения Хизаши и Хитоши. Им не пришлось долго ждать: дверь открылась и вошёл Хизаши. Хитоши не было позади него.       — Хитоши ушёл домой, — вздохнул Хизаши, рухнув на стул рядом с кроватью Шоты. На плече Хизаши было мокрое пятно, ткань футболки прилипла к его коже. — Он… он просто…       Шота отвёл взгляд от футболки Хизаши и положил руку на ухо Эри, в то время как другая была прижата к его груди.       — Он всегда был гневным ребёнком, — тихо сказал Шота.       — Но гнев не был направлен на нас, — прошептал Хизаши.       Шота вспомнил, как впервые вспыльчивость Хитоши взяла над ним верх. Был жаркий полдень, и Шота толкал Хитоши сильнее, чем раньше, тренируя его снова и снова, пока ребёнок не промок до нитки от пота. Всё, что понадобилось, это одно неверное падение, и ребёнок начал дёргать запутанное захватное оружие, не замечая собственного гнева и тем самым скручивая ленты ещё больше, образовывая тугие узлы. Он не принял помощи Шоты, набросившись на него, словно загнанный в угол дикий кот. Как только ему удалось выпутаться, он побежал домой.       Когда они в следующий раз увидели друг друга, он смущённо извинился.       — Он может злиться, — сказал Шота. — Пока что он может злиться. Он в безопасности, и это всё, что меня волнует.       Глаза Хизаши заблестели, и он поспешно вытер их.       — Да, ты прав. Я просто ненавижу, когда им больно, — пробурчал Хизаши.       Шота кивнул, убрав руку с Эри, чтобы провести ладонью по её волосам. Хизаши подвинулся и сел к ним на кровать, положа руку на ногу Шоты.       Глубоко внутри Шота понимал, что ему следует больше беспокоиться о молчаливости Эри и вспыльчивости Хитоши, но он не мог найти в себе силы для беспокойства. Не сейчас. Не тогда, когда они были в безопасности.       Потому что в тот момент для него имело значение только то, что его дети и Хизаши живы. И этого было достаточно.