В руке – нож, в сердце – стрела

Куплю себе острый кинжал, Десять дюймов, не меньше, длиной. Убью я себя или милого, Кто так обошелся со мной. Отрывок из стихотворения Ленгстона Хьюза «Самоубийство»

– Что беспокоит тебя сегодня, Уилл? – Всё, доктор Лектор. Особенно безупречный порядок на столике у кресла. Блокнот с белоснежными страницами, тяжёлая ручка с монограммой и чашка с чаем. Всё на своих местах, как и должно быть, и от этого становится невыносимо тяжело, что-то тягучее разливается в лёгких, медленно скользит по тонким стенкам в трахею и стягивает горло, липкими щупальцами заглатывая воздух, перекрывая Уиллу доступ к кислороду. Как будто этот порядок наносит ему личную обиду, а он не знает, не умеет ответить, или просто боится, что его ответ ничего не изменит, напротив, приведёт к каким-нибудь страшным последствиям, которые окончательно его задушат. – Громкое заявление, наверняка что-то послужило толчком к этому мрачному настроению. Давай попробуем добраться до истины вместе, Уилл. И прошу, просто Ганнибал. Мне кажется, мы уже договаривались об этом в прошлый раз. Как и в позапрошлый. И в тот, что ему предшествовал. И во все разы за этот год. – Точно, прошу прощения, докт… Ганнибал. – Так-то лучше. Я верю, что в моём кабинете должны царить дружеские отношения, ведь только так разговор получится доверительным. Не так ли, Уилл? – Абсолютно с вами согласен. Ганнибал ободряюще улыбается и, взяв со столика кружку с чаем, едва задевает ручку. Она чуть качается, легко стукается о блокнот, и Уилл переводит дыхание. Сегодня они встречаются с Ганнибалом в двадцать второй раз. Казалось бы, что за это время можно привыкнуть к этому тёмному, но всегда тщательно проветренному кабинету; к франтоватым костюмам хозяина и его привычке предлагать Уиллу чай, от которого он каждый раз отказывается. Кофе у него, кажется, даже не водился, хотя Уилл был бы не против выпить чашку. Или даже две, ведь будь у Ганнибала кофе, он был бы отменного качества. Уилл не брезговал и тем, что продавался в автомате на первом этаже, но здесь мысли даже о чём-то всего-навсего хорошем, а не превосходном, казались кощунственными. Ганнибал довольствовался малым, самым лучшим. В кабинете университетского психолога, к которому Уилл стал ходить после событий прошлой зимы, застыло время. Пока по кампусу ходили люди нового времени и безграничных возможностей, Ганнибал больше походил на человека из прошлого века. В его манере одеваться, двигаться и даже говорить было нечто незнакомое и торжественное, от чего хотелось выпрямиться и за эти минуты неспешного разговора пересмотреть своё отношение к жизни. Правда, впечатление оказывалось недолговечным: каждый раз Уилл впадал в задумчивость, из которой выходил через день, а то и два, но никогда его не тянуло вернуться в этот кабинет. Почему он всё равно в него возвращался, оставалось загадкой даже для него самого. – Сегодня утром я обнаружил, что забыл прислать профессору эссе, возможно, из-за этого я сегодня… в «мрачном настроении», – предполагает Уилл. Он точно знает, что причина не в этом, но его всегда тянет как будто испытать Ганнибала; понять, действительно ли он психолог или просто соглашается с первыми же предположениями своих пациентов. Бывали ещё и такие, которые сводили всё к неудовлетворённым сексуальным желаниям, но эту тему они никогда не затрагивали, как будто Ганнибал чувствовал, что после первого же его намёка Уилл положит конец их сеансам окончательно и бесповоротно. – Мне очень жаль. Связался ли ты с преподавателем? – Нет. – Настоятельно советую тебе обратиться к нему. Я точно знаю, что это недоразумение не повлияет на его отношение к тебе. В конце концов, я уверен, что твоё эссе заслуживает высшей оценки. – Очень на это надеюсь. Правда, эссе ему только предстоит написать, но Уиллу не составляет труда выполнять задания по учёбе. И с преподавателями он поддерживает отличные отношения. А вот с другими студентами… – Однако не думаю, что это событие настолько выбило тебя из колеи, Уилл, – продолжает Ганнибал и, словно прочитав его мысли, спрашивает: – Как поживает твоя подруга, Эбигейл? Как будто у него много каких других подруг и друзей. – Мы… мы давно не списывались, – нехотя признаётся он и смотрит в окно. Даже вид из окна иной, будто на дворе шестидесятые: видно только красную кладку старого корпуса, голые деревья и футбольное поле с угрюмыми трибунами. Может, Уилл попал в двадцать первый век случайно? Или он ему всего лишь снится, и в кармане у него не смартфон, а пачка сигарет, с которыми, казалось, в те времена не расставался ни один порядочный человек. Впрочем, Уилл не курит и никогда не курил. Стал бы он курить, если бы все вокруг него дымили как паровозы? Поддался бы всеобщей одержимости или нашёл в себе силы противостоять? – Какая досада, – с совершенно спокойным лицом сетует Ганнибал. – Мне кажется, общение с ней всегда идёт тебе на пользу. Она очень чуткий человек и всегда даст добрый совет. Или никакой, когда у неё нет возможности или права, а это не менее ценно. – Пожалуй. Ведь это Эбигейл посоветовала ему прийти сюда. Эбигейл… Тёмные, почти чёрные волосы и холодные голубые глаза. Что-то колдовское таилось в этом сочетании. Несмотря на разницу в год, несмотря на разницу в факультетах – Эбби не смогла поступить на криминалистику, только лишь на психологию, – Уилл чувствовал, что она знает намного больше, чем он. Или просто понимает больше, замечает скрытое и толкует незаметные ему знаки, а потому под её взглядом ему становилось немного не по себе, будто и про него она знает некий секрет, который он тщательно прячет даже от самого себя. Он даже решился однажды поделиться этим с Ганнибалом, и тот совсем не удивился, а отметил, что мужчины часто воспринимают представительниц женского пола как обладательниц некой тайны, иным не доступной. «И это действительно так, – подтвердил он, чем поверг Уилла в ужас; но тут же продолжил: – Но и с их точки зрения мужчины представляются как существа непонятные и отчасти пугающие. Это заложено в нашей природе, всё же не просто так мы разные. И кто-то из нас, боясь неизвестности, так никогда и не решается вступить на вражескую территорию». Видимо, всё-таки Уилл не совсем прав. Разговор об отношениях полов у них произошёл, пусть и такой краткий и завуалированный. Он даже подозревал, что Ганнибал тоже предпочитал не вступать на «вражескую территорию», но никогда не размышлял об этом и тем более не решался спросить. – Не хочешь ли написать ей после нашей встречи? «Встречи» – не сеанса. И самого Уилла и прочих товарищей по несчастью он называет не «пациентами», а «путниками». – Не думаю, – качает головой Уилл. Хотя он очень хочет. Но Эбби всегда пишет первой, не задумываясь, а сейчас от неё не приходит ни одного сообщения уже неделю. Уилл, конечно, испытывает некое волнение – но она же всегда пишет первой. Если не пишет, значит, и он писать не будет. – Я тоже постараюсь дать тебе добрый совет, – говорит Ганнибал и улыбается. – Не отталкивай от себя людей, желающих тебе добра. Уилл смотрит на его холодную, не достигающую глаз улыбку, и кивает. – Я постараюсь. Но они как-то сами разбегаются. В последние дни зимы неожиданно начинается сильный снегопад, и Уилл старается лишний раз не выходить на улицу. Ему нравится работать в библиотеке нового корпуса, а почти все занятия, как назло, в старом, потому что по совершенно неясной причине лекции им ставят только там, хотя в других корпусах аудитории просторнее. Вот и приходится работать в старой библиотеке, за столом тёмного дерева и под светом зелёной лампы. Из окна ему видно часть административного корпуса, и он, задумавшись над всё ещё ненаписанным эссе, бездумно скользит глазами по стене напротив и вдруг ловит себя на мысли, что пытается найти кабинет доктора Лектора. Штатный психолог раньше тоже располагался в новом корпусе, он в тот самый день, когда Эбби наконец уговорила его сходить «всего лишь разочек, просто так», стучался в дверь с табличкой «Доктор ДюМорье», пока его не окликнул низкий, лысеющий мужчина. Он добродушно ему объяснил, что Беделия ДюМорье уехала куда-то в Европу, а её коллега доктор Лектор сидит в административном корпусе. «Сказал, что там спокойнее», – пояснил он и усмехнулся, как будто только что пошутил. Когда Уилл ничего не ответил, он смущённо наклонил голову и, отведя глаза, предложил проводить его. Уилл отказался, решив, что это знак. Поэтому на первую «встречу» с Ганнибалом он попал лишь в следующем месяце. Снова он думает о Ганнибале. Почти весь год Уилл только и делал, что бежал от мыслей об университетском психологе, к которому он всё равно возвращался вновь и вновь. С трудом, с ненавистью и внутренним отвращением ко всему, он каждую неделю ходил к нему на сеансы. Потом жаловался Эбби на их пустые разговоры, на выдуманный мир, в который он попадает, лишь переступив порог кабинета, – и всё равно в понедельник снова шёл туда, словно на нелюбимую, но важную пару, где преподаватель отмечает и запоминает тех, кто отвечает на вопросы и внимательно слушает объяснения. Как будто в конце Ганнибал даст ему письменную работу на два часа и по её итогам поставит оценку. Уилл даже знает, что она из себя представляет. А время экзамена, кажется, действительно приближается. В марте. В марте – ровно год. Такое маленькое слово, а вмещает оно столь много – год. – Новый? – звучит рядом с ним вопрос. – Первый, – тихо отвечает Уилл и только тогда запоздало переспрашивает: – Что? Оборачивается на скрип стула – рядом садится Эбби и, сложив руки на столе, опускает на них голову. – Какой «первый»? – уточняет она и внимательно на него смотрит. – Впрочем, неважно. Вижу, что ты сегодня в своём настроении. Ты от Ганнибала? – Да, только что ходил. А ты где пропадала? Эбби выглядит совершенно как обычно, даже одета как в прошлую их встречу: синий свитер и маленький кулон сердечком. На правом нижнем веке осела чёрными снежинками дешёвая тушь, которую Эбби почему-то считает неотъемлемой частью своего ежедневного гардероба. – Да так, – отвечает она и задумчиво смотрит в окно. – Родители. – Понятно, – сухо отметает эту тему Уилл. Эбби молчит, отвернувшись от него, и Уилл замечает, что на её шее, у самой линии роста волос, маленькая родинка. Ему вдруг хочется прикоснуться к ней, чтобы проверить, настоящая ли она или это лишь игра света – или смазанная тушь. Он представляет, как касается бледной кожи Эбби, и она такая же холодная под его пальцами, как мрамор фонтанов. Представляет, как она теплеет, становится розовой, и на ней мелкими, смеющимися пятнами проступают рыжие веснушки, летом рассыпающиеся по её лицу и плечам. – Прости, я сегодня не в духе, – глухо произносит она. Уилл осторожно опускает руку на заполненный неловкими каракулями лист и отводит взгляд. – Я… понимаю. Он действительно понимает. В последнее Эбби и сама частенько задумывается о чём-то, взгляд её затуманивается, и яркая синева глаз становится стеклянной и пугающе кукольной. – Лучше скажи, как ты здесь без меня. Она поворачивается и, отвлёкшись, касается черновика с недописанным эссе. Уилл с трудом удерживается от того, чтобы смять листок, лишь бы только она не читала его скудные, никак не покоряющиеся ему мысли, и поэтому старается отвлечь её. – Как обычно, ты знаешь. Только вот сегодня меня посетила мысль, что, пожалуй, мне стоит закончить наши сеансы с доктором Лектором. Такая мысль действительно посещала его каждый раз, но сегодня он впервые озвучивает её. И, кажется, Эбби это поражает даже сильнее, чем он ожидал: она резко вскидывает голову, отчего волосы сбиваются, и отдельные пряди невесомой паутиной касаются его руки. – Что ты такое говоришь? Ты уже говорил об этом с Ганнибалом? Что он сказал? Уилл усмехается. – «С Ганнибалом»? Когда это вы стали с ним друзьями? – Он же всех просит обращаться к нему по имени. Тебя тоже наверняка просил, но ты упрямишься, да? – напористо и даже враждебно продолжает Эбби. – Так что же? Ты ему сказал? – Пока нет, – качает головой Уилл, – но скоро. Просто уже прошёл почти год, и я подумал, что лучше уже не будет. Да и вообще – какой в этом смысл? – Так вот ты о чём… – тянет Эбби, и взгляд её смягчается, словно и не было этой неожиданной вспышки. – Он тебе действительно помогает, разве ты этого не чувствуешь? Уилл пристально смотрит на Эбби, и та ободряюще улыбается. – Да, всё не так… радужно, как бы хотелось. Но согласись, что ты ждёшь этих встреч. После них ты так много думаешь, но потом, потом ты словно… оттаиваешь и обращаешь внимание хоть на что-то вокруг тебя. На жизнь вокруг тебя. Уилл, – тихо говорит она и легко берёт его за руку, – я даже боюсь представить, что бы произошло, если бы не Ганнибал. От её прикосновения Уилл вздрагивает и зажмуривается. Эбби тут же с тихим «прости» отпускает его. От её слов Уилл чувствует себя ещё хуже; он словно совершил какую-то непоправимую ошибку, а теперь из чистого упрямства отказывается от бескорыстной помощи. А потом все будут опять смотреть на него с жалостью, как тогда, весь апрель, когда он стал местной достопримечательностью: все ходили и одаривали его сердобольными взглядами, но не решались подходить, и он бродил по кампусу, как прокажённый, вечный изгой, всеми покинутый и оставленный упиваться своим горем… – …Уилл, – зовёт чей-то голос, и он с трудом фокусирует взгляд на Эбби, повторяющей его имя. Он моргает несколько раз и, сняв очки, рассеянно кивает: – Да. – Уилл, – вновь повторяет Эбби. – Уилл, я тебя не отговариваю и не тороплю, просто прошу подумать. Ганнибал говорил, что у тебя большие проблемы с доверием, и уж я-то об этом знаю не понаслышке. Но нисколько не ставлю тебе это в вину, просто знай, что проблему нельзя решить молчанием. Только твои слова помогут тебе разобраться в себе, а Ганнибал как никто другой знает, как направить тебя в нужном направлении. Он же не просто так называет всех, кто приходит к нему, путниками. Он помогает сбившимся с пути вернуться на оставленную дорогу. – А ты думаешь, я хочу вернуться? – задаёт вопрос Уилл, не поднимая взгляд. Эбби молчит, будто действительно задумалась. Но даже Уилл знает единственно правильный ответ. – Конечно хочешь, – важно подтверждает она. – Уилл, ведь твоя жизнь не закончилась… – Мне пора, Эбби, увидимся, – грубо обрывает он её и резко встаёт со стула, сгребая всё со стола в портфель. – Постой!.. – Пока, – снова бросает он и выбегает из библиотеки под неодобрительные взгляды прочих, несомненно, более прилежных учеников. На улице светит яркое солнце, а холод пробирается под распахнутую куртку, забирался дальше, под тонкий свитер и рубашку, покрывает обжигающими поцелуями кожу, и Уилл неловко попытается запахнуться, попутно вспоминая, в каком здании будет следующая лекция. Вокруг всё расплывается, и Уилл пугается, что у него потекли слёзы. Но пальцы касаются лишь сухой разгорячённой кожи. А потом он понимает, что забыл надеть очки. Пока копается в сумке, в которой все вещи перемешались от его небрежной и совершенно глупой спешки, вдруг понимает, что впервые с марта заговорил об Алане. Алана… Тягучее, тихое имя – недаром древние верили в силу имён. Одно её имя возрождало в памяти давно стёртые образы, балансирующие на грани сна и яви, ведь звучит так просто и так естественно, но нет слова тяжелее на свете. В нём призрачность крыльев бабочки и свинец грозового неба – Алана. Иногда ему казалось, что он её выдумал. Девушку, которая могла так запросто к нему подойти, не обращая внимания на косые взгляды, и задать вопрос. Её любили абсолютно все, поэтому никто не подумал избегать её лишь потому, что она подошла к местному сумасшедшему. И только благодаря ей все постепенно забыли о первоначальном клейме и стали воспринимать его всего лишь как необщительного парня. Алана была звеном, связывающим его с остальным миром. Постепенно он обрастал новыми знакомствами; всех их к нему так или иначе привела Алана. Даже Эбби – они вместе с ней делали какой-то проект, а потом Алана решила, что они с Уиллом страшно похожи, хотя Уилл внутренне противился такой унификации. И Фредди можно было бы записать туда же, в эти самые знакомства. Правда, едва ли её можно было назвать знакомством приятным, и не только по той причине, что она по своему призванию была настоящим хищником: училась на журналистике, так что каждый разговор с ней неизбежно превращался в интервью – или почти в допрос с пристрастием. Её рыжие волосы – как обманчивые блики в шторм, притягивали корабли и людские жизни, разбивающиеся под напором её острого языка. Она постоянно оказывалась где-то неподалёку от Аланы, цепко оглядывала её с ног до головы, чуть кривя рот, откровенно пыталась её спровоцировать и всегда терпела поражение. Так она и кружилась вокруг Аланы, как терпеливо выжидающая акула. Уилл даже не подозревал, что они такие большие друзья, пока Фредди в истерике не ворвалась к нему в комнату в тот мартовский день, визжа и плюясь, обвиняя его во всех смертных грехах, в том, что он… Уилл с силой сжимает голову, опуская её почти меж коленей. В час ночи в общежитии также оживлённо, как перед самыми занятиями, только звуки становятся чуть приглушёнными: то ли ночь бархатом обволакивает любой звук, то ли студенты действительно беспокоятся о своих более ответственных товарищах. Сегодняшние неосторожные слова снова пробудили ненужные воспоминания, нараспашку распахнули тщательно закрытые и запечатанные двери памяти. И вспоминаются лишь одни отрывки, лоскуты событий, высвечивающие то один, то другой фрагмент, но не дающие осмотреть картину целиком. Как будто что-то удерживает Уилла, но не упускает возможности поиздеваться, с удовольствием наблюдая, как Уилл безуспешно пытается забыть – и в то же время несмело складывает когда-то сгоряча разорванную в клочки картину, как будто только правда поможет ему раз и навсегда предать всё забвению. Два мучительно противоположных чувства разрывают его изнутри, и в висках медленно пульсирует боль, предвещая самую настоящую мигрень, каких уже давно не бывало. Уилл выключает свет в комнате и плотно задвигает едва ли что-то скрывающие шторы, но уже чувствует неумолимое приближение головной боли. Она всегда начинается медленно, словно обнадёживает, что на этот раз всё обойдётся лёгким недомоганием, всего лишь усталостью, простым утомлением, незначительным беспокойством. Но вот уже много раз эти обещания оказывались пустыми и даже опасными, поэтому Уилл даже не думает рисковать, а просто готовится переждать. Он думает о своей глупости и наивности. Почему он делает то, что только вредит ему? Каждый раз, снова и снова, возвращается к доктору Лектору, снова и снова ссорится с Эбби. Последнее, правда, ему пока что обходилось малой кровью: Эбигейл не умеет долго обижаться; Уилл подозревает, что ей всего лишь его жалко, как жалко пугливую собаку из приюта, но ничего плохого в этом чувстве не видит, а потому всегда с облегчением открывает её самое обыкновенное сообщение, присланное через несколько дней после его очередных резких слов. Эбби пишет так, словно и не было никаких разногласий, и Уилл поспешно подхватывает её тон. Он не вспоминает их прошлых ссор, однако знает, что впереди будут новые. Иногда он в пылу очередного подобного разговора его посещает мысль, что именно эта перепалка вполне может оказаться той самой последней каплей. Мысль эта наполняет его страхом, ужасом – и почему-то предвкушением. Кажется, будто это всё – чей-то эксперимент, может, даже его собственный, и он проверяет, как же далеко сможет зайти. Возможно, Алана как раз была… В голове вспыхивает пожар, и Уилл сворачивается на кровати, с силой стиснув голову. Если он будет давить ещё сильнее, то боль сдастся и наконец-то оставит его в покое. Если он спрячется от всего мира, сожмётся как можно сильнее, то боль его не найдёт и оставит его в покое. Если он будет лежать совсем тихо, то боль подумает, что он умер, и оставит его в покое. А вместе с болью уйдёт и его страх. Перед чем именно – в этом Уилл боится признаться даже самому себе.