В руке – нож, в сердце – стрела

– Что беспокоит тебя сегодня, Уилл? – Всё, доктор Лектор. Особенно часы, которые сегодня отбивают время громкими, навязчивыми щелчками, словно каждая секунда – как взведённый курок пистолета; очередное мгновение, упущенное и так и не использованное. Действительно, всё впустую: вот уже в двадцать третий раз он сидит напротив доктора Лектора, и он сокрушённо качает головой. – Какое громкое заявление, Уилл, – заглушает его голос неумолимо ускользающее время. – Уверен, что его причиной стало какое-то определённое событие. Предлагаю найти его вместе. И прошу, просто Ганнибал. Кажется, мы в прошлый уже договаривались об этом. Как и в прошлый раз. И позапрошлый. И во все разы до этого, но Уиллу так сложно обращаться к нему по имени, как к старому знакомому, с которым он встретился поговорить о жизни. В общем-то, именно этим они и будут заниматься, но только вот он не уверен, что доктору Лектору действительно интересно. Что его хоть как-то волнует его состояние. В его холодном, притворно дружелюбном взгляде скользит нечто страшное – и всё же манящее, раз Уилл так боится и в то же время жаждет поймать его взгляд. Он вообще боится смотреть людям в глаза, ему постоянно чудится, что так они смогут прочитать его мысли, а там прячутся неосторожные обрывки чувств и фраз, которые пугают его самого. – Прошу прощения, докт… Ганнибал. Сегодня я опять забыл отправить то эссе. – Жаль слышать. Но ты, надеюсь, поговорил с преподавателем? – тут же отзывается Ганнибал, словно только и ждал этой фразы. – Да, я написал письмо, и он ответил, что без проблем подождёт до конца недели. – Такая неожиданно приятная новость. Нечасто подобные приходится получать студентам, не так ли? – Пожалуй. Уилл замолчал. Снова чётко раздаётся стук секундной стрелки; медленно нарастает, становится всё ближе и ближе, доносится сразу ниоткуда и отовсюду. Нестерпимо хочется что-нибудь сказать, лишь бы остановить, отсрочить эту пытку, спрятать свои преступления за громкими словами, но Уилл не решается заговорить первым. – Сегодня ты необычайно напряжён, Уилл, – мягко произносит Ганнибал, и опять в его спокойном, размеренном голосе тонет проклятый стук. – Может, выпьешь чаю? – Благодарю, но я предпочитаю кофе, – по обыкновению отказывается Уилл, втайне надеясь, что Ганнибал купил кофе – только для него. Он производит впечатление человека, который мог бы сделать что-то только лишь для того, чтобы понравиться людям. А после такого поступка Уилл совершенно точно стал бы относиться к нему теплее. – Увы, кофе у меня не водится и никогда не водился, – сокрушённо разбивает все его мечты Ганнибал, и Уилл неопределённо качает головой: то ли не обижается, то ли осуждает. На старом футбольном поле двое первокурсников – заметно по их новеньким свитерам университетских цветов – что-то кричат друг другу и как будто бы готовятся во что-то сыграть – только во что? Уилл не видит мяча, только двух тоненьких девушек на трибунах, тоже кричащих им что-то весёлое, отчего они тут же хихикают, пряча лицо в толстых шарфах. Уже теплее, чем на прошлой неделе, и поэтому оба парня без курток. Они вдруг сцепляют руки и начинают наседать друг на друга, как древние греки на античных вазах. Старая греко-римская борьба, больше похожая на театральное представление, чем на настоящий бой. Уиллу кажется, что оба юноши борются не просто так, а под ритм, отбиваемый секундной стрелкой. – Древние греки считали, что в только в крепком, подтянутом теле может проявиться выдающийся ум, – вдруг раздаётся совсем рядом с ним, и Уилл, повернувшись, видит подошедшего совсем близко Ганнибала. Только смотрел он в окно, на старое поле. – Я же всегда считал, что всё идёт от ума, что наши духовные потребности стоят выше физического. Скажи мне, Уилл, а что важнее для тебя: тело или душа? Уилл смотрит на него почти в упор, рассматривает спокойное лицо, совершенно безмятежное и пустое, как на средневековых иконах, и ему кажется, что начинается экзамен. Он не знает правильного ответа, поэтому переводит взгляд на борцов и говорит: – Я думаю, что важнее, кто выйдет победителем. Он видит лишь профиль Ганнибала, а потому, скорее, догадывается по резко очертившимся морщинам, что он улыбается. На мгновение Уилл задумывается, что же показалось ему смешным: ответ или он сам? Эбби присылает ему ссылку на лекцию о психологии, и Уилл, выждав полчаса, поблагодарит её за интересное видео. Он почти никогда не смотрит эти лекции, и он подозревает, что Эбби догадывается: она порой что-нибудь говорит, а потом немного заговорщически сверлит его взглядом, ожидая, что он поймёт её намёк. Уилл никогда не поддерживает этот тайный диалог, столь важный для друзей, но его лишь тревожащий: если он будет вступать в него слишком часто, то станет зависим от этой связи. Подобная перспектива пугает. Вскоре Эбби приглашает его поужинать вместе, и Уилл соглашается. Он уже дописывает эссе, неожиданно почувствовав прилив вдохновения, и готов заранее отметить это событие за сытным ужином. Вот уже почти две недели он не ходит в столовую, потому что редко решается на ужин в полном одиночестве, да ещё и в окружении галдящих студентов. Обычно они ходят вместе с Эбби, но она не писала, так что приходилось довольствоваться едой из автомата и фаст-фудом. Причём завтрак, который подавали в маленьком кафе их собственного общежития, он переживает вполне успешно. Если бы там же подавали ужин – в небольшой, почти что уютной комнате, в которой в шесть тридцать утра почти также пусто, как ночью в библиотеке, – то Уилл бы, может, мог по праву считать, что питается нормально. – Я встретила Ганнибала, – вместо приветствия сообщает ему Эбби, и Уилл морщится. – Мы говорили о тебе. – Не такая уж я значимая фигура, чтобы обо мне говорить, – презрительно бросает он. Мысль о том, что Ганнибал и Эбби обсуждают его, будит в нём неприятные ассоциации. Что именно Ганнибал сказал Эбби? Чем Эбби поделилась в ответ? Наверняка чем-то, что Уилл боится упоминать во время их «встреч», что остаётся непонятным даже ему самому и что, несомненно, будет как красная тряпка для Ганнибала, потому что тогда у него появится просто бездонное море для монотонных бесед об одном и том же, и тогда в конце Уилл более не будет понимать, где правда, а где выдумка, но будет цепляться за Ганнибала как за единственного человека, способного дать ему столь необходимые ответы. – Ну что ты, мне всегда интересно говорить о тебе, – возражает Эбби, искренне желая успокоить его, но на деле лишь рождая в нём новые подозрения. – Думаю, и Ганнибалу тоже. – С чего это доктору Лектору обсуждать своих пациентов? – скептически подмечает Уилл, пытаясь за спинами рассмотреть, какие чудеса кулинарии ждали его сегодня – как ни странно, кормили в их столовой сносно. – Путников. И просто Ганнибал, – поправляет его Эбби, и Уилл буквальном чувствует по её спине, как она закатывает глаза. – Ты говоришь как он, – поддевает он. – А кто не хочет ему подражать? – изумляется Эбби и бросает на него взгляд через плечо. – Я бы очень хотела стать хоть чуточку на него похожей. У него такой элегантный стиль, он много знает и действительно помогает тем, кому это необходимо. Рано или поздно. В её словах скользит настороженность, которая опять задевает Уилла. «Это ты про меня?» – хочется спросить ему, но он сдерживается. Сев за стол, они продолжают разговор, только на этот раз Эбби принимается обсуждать свой семинар, на котором ей не засчитали абсолютно правильный ответ. Уилл подозревает, что на самом деле её ответ едва ли можно было назвать удовлетворительным, но всё равно смазано поддакивает, когда она ругает нерадивого преподавателя. Эбби относилась к классу людей, которых все считают довольно умными, и она действительно много знала, но всё поверхностное и едва ли полезное. Она могла пересказать добрую половину тех лекций, что присылала Уиллу, но в них толпились одни лишь очевидные факты и, казалось бы, само собой разумеющиеся тезисы, удивляющие разве что зелёного и ещё толком ничего не соображающего от новизны происходящего первокурсника. Шёл четвёртый год, а Эбигейл всё продолжала проповедовать простые истины. Уилл иногда представляет, как он высказывает Эбби всю правду о её пустых разговорах и глупых, ненужных видео; как на её лице проступает испуг, а потом раздражение, медленно сменяющееся злостью, и она в ответ обвиняет Уилла в холодности и надменности, в самонадеянной уверенности в собственном превосходстве лишь по той причине, что он мужчина – или, может, она не пойдёт так далеко, так могла бы сделать только Фредди; она могла бы сказать, что это только из-за того, что студенты с криминалистики слишком много о себе думают, а потом на экзамене по психологии (который им тоже придётся сдавать) несут всякую околесицу. Потом они расходятся и более никогда не общаются, лишь изредка скрещивая взгляды в коридорах и поспешно отводя их в сторону. Но потом Уилл обычно ложится спать, а на утро понимает, что его желание разрушить свои последние дружеские отношения исчезает вместе с мрачным настроением и тёмной холодной ночью. Эбби живёт в дальнем общежитии, и Уилл всегда провожает её до самых дверей, потому что так принято. Пока они идут по ярко освещённой аллее, движение на которой плотнее, чем на осеннем фестивале, Уилл решается ещё раз спросить у Эбби, о чём они говорили с доктором Лектором. – Он спрашивал меня, какое у тебя в последнее время настроение, – отвечает она. – И я сказала, что тебе намного лучше. – Ты действительно так считаешь? – без задней мысли спрашивает Уилл, потому что он и сам не знает, согласен ли с этим или нет. – Да, – твёрдо говорит Эбби и смотрит на него. – А ты как думаешь? Уилл ничего не отвечает. В тишине они доходят до общежития Эбби, и Уилл, быстро попрощавшись, уходит прочь. Ещё час он без дела слоняется по кампусу, непременно оказываясь у окон кабинета доктора Лектора, как будто что-то снова и снова притягивает его. Сегодня среда – почти четверг, – а они встречаются только по понедельникам, и Уиллу кажется, что до понедельника ещё целая жизнь. Он думает о той ночи, и ему вдруг хочется пойти в лес, туда, где всё произошло; но как только он выходит за территорию, его ноги начинают мелко дрожать, словно он прошёл километров двадцать без остановки. Он хватается за ствол дерева и прислоняется к шершавой коре щекой. От холода пальцы немеют, но он потерял свои перчатки, почти год назад, в конце марта, а купить новые так и не вспомнил. Если Эбби считает, что он в порядке – нет, что ему лучше, – значит, так оно и есть. Их «встречи» ему помогают. Вот он уже и вспоминает об Алане, хотя весь этот год любое напоминание о ней, любой призрак, оставшийся от её существования – ручка, листок с адресом, резинка для волос, тюбик помады, запах, – всё это повергало его в настоящий панический ужас. Он был уверен, что если сейчас заснёт, то потом проснётся от сообщения Аланы или от шороха её записки, которые она имела обыкновение подсовывать ему под дверь. Он зашторивал окна и ходил по кругу, как загнанный зверь, страдая от духоты и от колотящегося сердца, но не решаясь открыть окно и пустить в комнату воздух и свет. От зудящих мыслей он не мог уснуть, а с приходом рассвета с головой накрывался тонким, купленным со скидкой одеялом, но каждые пять минут вскакивал от любого звука, слепо, забыв надеть очки и включив свет, шарил по полу рукой, надеясь нащупать край вырванного из блокнота листа. Несмотря на мороз Уилл расстёгивает куртку, а потом по пустеющему кампусу почти бежит до своей комнаты и, наспех раздевшись, ложится в кровать. Рука сама нащупывает спрятанный между кроватью и изголовьем пузырёк со снотворным – Эбби против препаратов, а доктор Лектор постоянно предлагает прописать ему что-нибудь посерьёзнее, и оба этих противоположных мнения пугают Уилла, потому что он не может решить, кто из них двоих прав, – но снотворное сейчас ему просто необходимо, поэтому он выпивает две таблетки и тут же проваливается в благословенное забвение. Просыпается он от шума в коридоре и от настойчивого стука в дверь. Сначала ему решает, что это молоток или какой другой шумный инструмент: в общежитии частенько всё ломается, а чинить приходится самим, потому что дождаться мастера сложнее, чем дождаться вопросов для экзамена по уголовному праву: ещё никто из студентов их не видел. Уиллу снилось, что он приходит к доктору Лектору, и тот просит его помочь повесить картину. Уилл соглашается, но никак не может рассмотреть, что на ней изображено, потому что доктор Лектор просит его забить в стену гвоздь, а Уилл ни разу этого не делал, поэтому бьёт куда попало и только молится, чтобы у него остались на месте все пальцы. Поэтому, только-только проснувшись, он думает, что кто-то, наверняка более сведущий, чем он, тоже работает молотком. Но в следующую секунду пелена сна соскальзывает с его сознания, и он понимает, что это рвутся к нему в комнату. Вскочив с кровати, он, неловко путаясь в одеяле, уже берётся за ручку двери, но спохватывается, что на нём нет даже майки. Натягивает первую попавшуюся футболку, очевидно, вчерашнюю, и наконец открывает дверь. На пороге стоит Эбби. – Ты что, всё ещё спишь? – спрашивает она, заглядывая в комнату. Уилл неловко ведёт плечами, не зная, стоит ли пригласить её войти: сейчас его комната выглядит не лучшим образом. Особенно после вчерашнего, когда он как попало разбросал все вещи и даже не подумал убрать учебники или проветрить. Но Эбби, кажется, и сама не рвётся внутрь. На ней тонкий, но наглухо застёгнутый пуховик, а волосы она заплела в косу. – Видимо, лекция была очень интересная, – замечает она, и Уилл смотрит на часы. Подходило время обеда, а значит, он проспал первую пару и уже опоздал на вторую. Со вздохом Уилл упирается лбом в косяк. – Чёрт, – только и говорит Уилл, и Эбби отчего-то улыбается. – Только не говори, что сделал это случайно, – нараспев тянет она, и Уилл хмурится. – Конечно случайно, – чуть резче, чем ему хотелось, отвечает он и награждает её беглым, но презрительным взглядом. – А ты пришла, чтобы проверить, не ухудшилось ли за ночь моё самочувствие? – И это тоже, – подтверждает Эбби. Сегодня она явно в отличном настроении, и даже язвительные комментарии Уилла её не задевают. Что, конечно же, и стало фундаментом их дружбы: Эбби редко обижается и быстро отходит. Она верит, что Уилл никогда не отвечает ей резко или обидно специально, а потому первой идёт мириться – или вообще притворяется, что ничего не произошло. И Уилл действительно никогда не подбирает злые слова нарочно, они сами слетают с его языка, словно по своей собственной воле, и больно жалят всех, кто не ожидает их слышать. Наверное, поэтому-то у него и нет друзей. Но у него всегда есть Эбби – и за это он ей благодарен. – Так что же, как твоё самочувствие? – спрашивает Эбби, и Уилл молча упирает взгляд в пол. – Понятно. Как обычно. Хочешь вылезти из кровати и прогуляться? – Я уже вылез и даже дошёл до двери. – Я давно тебе говорила: тебе надо становиться комиком, у тебя бы уже давно было своё шоу на «Нетфликсе». Но правда – ты как? Вчера ты был не очень. Это из-за моего разговора с Ганнибалом? И снова доктор Лектор. В те дни, когда они не встречаются, он всё равно так или иначе присутствует в его жизни: в разговорах, мыслях, случайных событиях, вдруг напоминающих о нём. Казалось, от этого невозможно спастись, обязательно каждый день так или иначе связан с доктором Лектором, словно он стал неотъемлемой частью его жизни. Может, так и есть, и положи он конец их встречам, рано или поздно непременно почувствует ничем не заполненную пустоту, образовавшуюся на месте их еженедельных разговоров. – Нет, не из-за разговора, – сухо отвечает Уилл, пытаясь убедить в этом себя самого. – Мы не говорили ни о чём таком… – всё равно оправдывается Эбби. – Ни о чём личном. Просто мы оба беспокоимся о тебе, тем более сейчас. А ты же никогда сам не попросишь о помощи. – А с чего бы мне просить о помощи? Эбби смущается и принимается теребить рукав куртки. Глаза, обычно смело отвечающие на любой взгляд, опущены вниз, на босые ноги Уилла, и от этого случайного внимания он невольно переступает. – Ты знаешь, – тихо отвечает она. Уилл действительно знает, но не хочет об этом думать, поэтому он просто качает головой и говорит: – Увидимся за ужином. – Ладно, – доносится в ответ, но Уилл уже тихо закрывает дверь и задвигает щеколду. Однажды его поведение всё-таки окончательно распугает всех людей в его жизни, и тогда он останется совсем один. Уилл задумывается, отпугнёт ли это и доктора Лектора, но решает, что всё-таки нет. Сколько бы он ни дерзил ему во время их «встреч» и ни открыто потешался над вопросами, доктор Лектор остаётся абсолютно спокойным. Порой это раздражается сильнее, чем недовольство или даже злость, но, выйдя из кабинета, Уилл всё равно чувствует некоторое облегчение. Как будто за это время он убеждался в мысли, что в мире есть хотя бы один человек, который может принять его таким, какой он есть, без желания его исправить. Пусть это и его работа, а всё же на мгновения можно представить, что он делает это по собственной воле. За ужином в столовой собирается ещё больше людей, и Уилл, только войдя в зал, испытывает желание развернуться и обойтись батончиком из автомата. Но буквально сразу же его под руку хватает Эбигейл и с широкой улыбкой сообщает: – Завтра выходной, потому что будут учения. Уилл хмурится. – Но ведь будут учения?.. – Главное, что не учёба, – отмахивается Эбби. – Нас всех сейчас будут распределять по группам. Будем отрабатывать эвакуацию, чрезвычайные ситуации всякие. И никаких пар! Уилл смотрит на неё с некоторым сомнением. Он ужасно не любит подобные дни, когда долгие часы приходится куда-то идти, стоять без дела в толпе других людей и пытаться запоминать очевидные вещи в духе «от пожара надо двигаться в противоположную сторону». Зачем из-за этого отменять пары – ответа на этот вопрос Уилл не знал, а ещё он не хотел принимать в этом участия. Однако избежать этой участи он не может, а потому всего лишь с облегчением отмечает, что к завтрашнему семинару можно не готовиться. – А что, все начинают репетировать уже сегодня? – скептически окидывает он взглядом толпу студентов. Эбби, отвернувшись, кому-то машет, и Уилл расслышал только «друзья» и «вместе». Это сочетание едва ли что-то проясняет, но он не переспрашивает, а придумывает, какую бы книгу ему взять завтра с собой, чтобы точно хватило на целый день, но в то же время не наскучило. В последнее время ему всё труднее сосредоточиться на чтении – на самом деле на всём, но учёба хотя бы немного увлекает, потому что в любом задании есть цель. А вот всё остальное казалось настолько бессмысленным, что даже начинать что-то новое не хотелось. Иногда Уилл мог целыми днями ничего не делать. Так получилось в летние каникулы: прошло несколько недель, а он не мог внятно ответить, чем занимался. Он поехал к родителям и почти всё время проводил в своей детской спальне: смотрел в потолок, в стену, иногда в окно; спускался к обеду, ужинал всё чаще у себя; редко выходил в соседний парк погулять. Он не смотрел телевизор, не читал книг, не общался со старыми знакомыми (по большей части соседями), перебрасывался дай бог парой-тройкой фраз с матерью за весь день. Он просто существовал. Все эти дни слились в один нескончаемый поток без начала и конца, и он даже с некоторым облегчением приступил к новому семестру. Летом ему нечем было заняться, и мысли невольно возвращались к Алане. А думать о ней оказывалось слишком тяжело и изнурительно, чтобы успевать делать что-то ещё. Эбби весь ужин рассказывает ему о своей соседке по комнате – в общежитии ей досталась большая квартира с гостиной, но с двумя крайне шумными соседками, – и Уилл даже не пытается вникнуть во все перипетии. Он вдруг вспоминает, что в тот самый день тоже были учения, и от этой мысли роняет вилку. С оглушающим грохотом она звенит о тарелку, и Уилла прошибает пот. Ему кажется, что вокруг наступила полная тишина и все взгляды устремлены на него, и он боится отвести глаза от тарелки. В ушах пульсирует, как в каком-то механизме – как в тех проклятых часах в кабинете доктора Лектора. Как будто в перемотке мелькают воспоминания: вот они с Аланой стоят в тот день на площадке перед старым корпусом, и она натянуто улыбается, и Уилл с раздражением отмечает, что она опять задумалась и не обращает на него внимание; он читает книгу и пытается вникнуть сюжет, а Алана болтает без умолку; они идут по коридору, и Алана предлагает ему сходить прогуляться в лес, и он нехотя соглашается; в лес они идут уже по темноте, и Уиллу холодно и скучно; они поднимаются выше, и тогда Алана вдруг резко оборачивается к нему, и на её бледной коже – серебряный блик… – Уилл? Ты чего? – вырывает его из омута воспоминаний голос Эбби, и Уилл судорожно вздыхает. Вокруг стоит всё тот же привычный гул, и никто не обратил внимания на потерявшийся в потоке других звуков шум, только Эбби смотрит слегка обеспокоено. Уилл встряхивает головой и смотрит на её губы, не решаясь заглянуть в глаза. У неё очень прямой рот, тонкие и потрескавшиеся губы, и у неё есть неприятная привычка слегка их приоткрывать, когда она кого-то слушает. Уиллу всегда хочется попросить её закрыть рот, и вот сейчас он снова видит, как губы медленно отрываются друг от друга, и он прожигает их ненавистным взглядом, думая только о том, чтобы схватить её за подбородок, крепко сжать и наконец высказать ей, как же его бесит эта привычка. – Мне надо идти, – почти спокойно говорит он, попутно натягивая шарф. – Так завтра встретимся на учениях? Давай вместе везде ходить, а то скучно, – просит Эбби. – Мне надо идти, – настойчиво повторяет он и в который раз отставляет Эбби одну без всякого вразумительного ответа. Он подозревает, что на этот раз всё-таки её обидел, но ему уже всё равно, потому что глаза слезятся от того самого расплавленного серебра, чьи блики плясали по щекам и лбу Аланы, и воспоминание кажется до того реальным, что он слышит страшные слова, произнесённые её непривычно тихим голосом. Все учения он пропускает, потому что прячется в старой кладовке. Она находится почти в подвале и обычно стоит закрытой. Но два года назад Уилл хотел спрятать рождественские подарки, а Алана, обычно часто к нему заходившая, в считанные секунды замечала любые изменения, и оставалась опасность, что она так или иначе заинтересуется новым предметом или неаккуратно задвинутым под кровать ящиком и, не удержавшись, заглянет внутрь. Обычно Алана отличалась умением не лезть в чужие дела, но друзья к разряду «чужих» не относились, а потому и секретов у них быть не могло. Правда, свой секрет она хранила тщательно, и в тот момент, когда Уилл наконец-то о нём узнал, ему было ещё больнее от того, что она всё это время держала его в неведении. Но тогда она всё ещё верил, что они с Аланой – лучшие друзья, а потому после долгих поисков надёжного места обнаружил, что кладовку можно открыть обыкновенным ключом от своей комнаты. Правда, замок давно не смазывали, так что поддалась дверь не сразу, но зато эта комната стала его тайным убежищем. Заглядывал он в неё редко, но зато в такие дни, как сегодняшний, она надёжно укрывала его от остального мира. Почти четыре часа он сидит в темноте, вслушиваясь в шум там, во внешнем мире. Иногда ему чудится, что люди в панике кричат и бегают по коридорам; иногда наступает абсолютная тишина, словно все исчезли с лица Земли и остался лишь он один. Уилл подозревает, что это всего лишь игра воображения, его догадки и на мгновение обретающие плоть страхи, поэтому он терпит так долго, как только может. Он не знает, когда заканчиваются учения, но начались они примерно в десять, когда он никем не замеченный закрылся в кладовке; но предположить, как долго можно тренироваться бегать от пожара и от прочих ненастий, он не может. Он бы справился минут за пятнадцать. Возможно, доктор Лектор мог бы при желании растянуть это дело на целый месяц. Постепенно он снова, как и всегда в минуты сомнений или скуки, обращается мыслями к их сеансам. Вчерашняя вспышка, когда он впервые за долгое время подумал об Алане, почему-то тоже напоминает ему о докторе Лекторе. Вчера вечером он сидел на кровати и даже думал, не сходить ли ему на очередную встречу – доктор Лектор каждый раз предлагал ему написать в любое время и договориться. – Для тебя у меня всегда есть время, – увещевает он совсем без улыбки, а очень серьёзно, и Уиллу от этих слов становится спокойно и немного не по себе. Он долго смотрел на экран телефона с номером офиса доктора Лектора и почти решился его набрать, когда одёрнул себя и со злостью подумал, что исполняются все глупые увещевания Эбби: он действительно как будто нуждается в докторе Лекторе. Весь этот год он пытался всем доказать, что эти сессии – «встречи» – бессмысленная трата времени, и сейчас выходит, что как раз наоборот. Ему не хотелось ни о чём рассказывать Эбби – он жаждал поделиться своими переживаниями лишь с Ганнибалом. Уилл сдержал свой порыв. Он ни в коем случае не пытается доказать ненужность психологов и терапии, он лишь хочет доказать, что она не нужна ему. До того, как он неожиданно стал вспоминать об Алане, всё было хорошо. Он жил, учился, читал книги, общался с Эбби и даже иногда ходил с ней в кино. Ему было хорошо. Он не менялся к худшему, не менялся к лучшему, он просто жил и не беспокоился о том, что воспоминания об Алане могут нахлынуть в любой момент, а тогда он не сможет думать ни о чём другом, только о её лице в тот самый момент, как она обернулась и посмотрела на него. Со вчерашнего вечера этот образ то и дело всплывал в его сознании, и даже сейчас, в этой кладовке, ему казалось, что сверкнёт серебряный свет и выхватит из темноты её блестящие глаза. Идёт пятый час, и Уилл решается выглянуть наружу. По этому коридору обычно никто не ходит, но он надеется услышать, что происходит в самом общежитии. К его удивлению, с нижнему этажа доносится обычный гул: кто-то громко смеётся, двое студентов под подбадривание своих товарищей играют в пинг-понг (Уилл до сих пор не может поверить, что клишированные молодёжные комедии действительно не врали и в каждом холле общежития стоит стол для пинг-понга), две девушки тихо шепчутся недалеко от двери. Видимо, учения уже закончились, и жизнь вернулась на круги своя. Уилл выходит из кладовки и запирает за собой дверь. Вот бы остаться здесь до следующего месяца. Или лучше до лета. Он бы по ночам прокрадывался в ванную, покупал в автомате батончики и воду и возвращался в тёмную каморку, в свою тихую компанию старых швабр, вёдер и листов фанеры. В ней давно не работает свет, зато есть розетка, и он бы просто подключил свой телефон и, если бы понадобилось, подсвечивал комнату фонариком. Но ему бы не понадобилось: он бы сидел в темноте и думал. Думал, думал, думал без остановки, лишь бы не допустить мыслей об Алане. Правда, в этот раз он забыл телефон в своей комнате. До неё он добирается без всяких препятствий и тут же видит заполненный уведомлениями от Эбби экран. Она писала ему в мессенджер и в сообщения, звонила и даже отправила письмо на электронную почту. В полдень её попытки достучаться до него резко прекратились, и Уилл в нерешительности замирает с телефоном в руке. Ответить ей или пусть так остаётся? Идти куда-то сегодня вечером, пусть даже в столовую, желания нет. Может, он закажет еду; может, обойдётся тем, что останется в автомате. Но тогда Эбби точно обидится – если уже не обиделась. Уилл открывает смску и быстро печатает ответ, глупую отмазку, что он опять всё проспал, и тут же отключает звук. Напишет ей завтра, наверняка она просто закидает его вопросами, а Уилл ответит на какой-нибудь один – и снова их переписка польётся сама собой, как и раньше. Наверное, в душе он тот ещё консерватор, раз так хочет, чтобы вещи оставались прежними. Ему не хочется даже допускать мысли, что ничто уже никогда не будет прежним, и Ганнибал наверняка сказал бы на это что-нибудь крайне глубокомысленное в духе: «Невозможно избежать изменений, потому что мир вокруг меняется, а мы подневольно меняемся вместе с ним», – но пока Уилл лежит на кровати в своей комнате, он может закрыть глаза и притвориться, что мир статичен, а вместе с ним неизменна и его жизнь.