#Алиневскиеживите

— Ты дашь мне уйти? ...Голос у князя ещё не окреп, но мир вокруг с каждым вдохом становится всё реальнее. Парень кивает, не слишком, впрочем, уверенно. Хотя, если он не дурак, то не удивился вопросу. Да, сейчас пытки прерваны, но понятно ведь, что их скоро продолжат. Обойдутся уж как-нибудь без доктора-медиевиста. А значит, не просто так ты его застрелил. — Чего ты хочешь? — хрипло спрашивает Свечников, собрав последние силы. — Жить... Жить! — человек, сдёрнув шарф, обнажает шею и подходит вплотную. Всё это уже случалось с Вами когда-то, не так ли, Ваше сиятельство? Тогда не было боли и запредельной усталости. А пульсирующая аорта совсем близко — была. Но теперь не до déjà vu. Потому что там ничего ещё не решено. Эта мысль давно уже пробивается сквозь судороги в мутный рассудок, позволяет дышать, шевелиться и даже думать. И сейчас, превратившись в надежду, она крепнет с каждым новым глотком крови, ведёт дальше, деловито, почти механически: клыками располосовать себе запястье, чтобы парень в свой черёд сделал глоток. И лишь затем обмяк и медленно сполз вниз, уже без сознания. * Попытка перегрызть верёвки и цепи, сжимавшие руку, принесла печальную весть: путы почти что вросли в запястье — так жутко, так туго всё стянуто. Собрать уходящие силы — и зубы вонзаются в кисть, в собственную, изувеченную пытками плоть. Разве не так поступает зверь, попавший в капкан? Но боль теперь не лишает рассудка, напротив, помогает прийти в себя, вновь самому очутиться под собственной кожей. Перепачканной кровью настолько, что кажется: если умыться, вода в ведре превратится в кровь. Потом наспех одеться и пить, тянуть из убитого доктора кровь как воду. А после — ждать, смотреть как кровавый обрубок вновь обретает форму руки, медленно, слишком долго! …Брюки. Рубаха, простреленная и порванная… О том, сколько времени прошло и что творится теперь у Саши, князь старался не думать. Нужно было думать о террористах, оставшихся в лагере, об их числе и оружии. Об их главе с непроницаемым взглядом, который так и не зашёл в пыточную ни разу, хотя бы из любопытства. Запах лошади был отчётливым, не оставлявшим сомнений. Главное — прокрасться к ней незамеченным. А потом — наудачу сквозь лагерь во весь опор, мимо штыков и «ежей», надеясь, что основной запас серебра у них сейчас всё-таки не в тылу. …Надеясь или боясь? На этот вопрос Свечников себе так и не ответил. …Воротина с глухим стуком рванулась вперёд, чуть не снявшись с петель, и конь вылетел вон, как подстреленный. Ещё секунда нужна была, чтобы разглядеть седока. И пока в голову бывшему матросу, будто патрон в барабан, входило слово «упырь», руки сами потянулись к стволу, сами передёрнули затвор, сами прижали к плечу приклад. Только тогда пулемётной очередью под черепом вспыхнуло: серебро! Мать твою, всё ж увезли! В лошадь стрелять! В лошадь! Через мгновение эти мысли воплотились в чьём-то крике — «Уйдёт!» — и двух заполошных выстрелах. Пули, свистнув, ударили мимо: одна канула в никуда, вторая надорвала бочке с водой деревянный бок. Конь прянул на полном скаку и резко взял в сторону. Ещё секунда, и чей-то мат канонадой перекрыл собственный выдох: ушёл! Кто-то продолжил стрелять, видя, что цель больше недосягаема, кто-то бросился в стойло, уже понимая, что у прочих коней подрезаны сухожилия... Зачем это всё? Да просто затем, что бездействие смерти подобно. Если попал в капкан — не складывай рук, делай хоть что-то. …Пускай рысака в галоп, не зная, живы они или нет. * Лошадь князь привязал к кривому стволу за кустарником. Отсюда даже в выкрашенном пожаром предсумеречье было видно, что ближе нельзя, что бойня там, у крыльца, ещё не утихла. Тела убитых валялись повсюду — в крахмальных сорочках под пиджаками, в разноцветных нарядных платьях, похожие на растоптанные цветы. Свечников потерял ещё несколько мгновений, пытаясь разглядеть в этом месиве белую лилию. Где они?! Снаружи? Внутри? Страх ошибки занозой сидел в мозгу, а здравый смысл говорил подбираться к дому с другой стороны, которую тоже грызёт огонь. И откуда секунду назад раздались крики и выстрелы. Когда он ввалился в оконный проём на втором этаже, что-то в груди сжалось чуть не до хруста: к дыму и гари мешался неведомо как различимый здесь запах палёной плоти. Кто-то горел тут совсем недавно. И кто-то стрелял только что и, судя по звуку, рядом. Уж не тот ли это, высокий и широкоплечий, который вынырнул сейчас из-за угла, опершись на девичью фигурку? Они никого не видят, не глядят по сторонам, а смотрят только вперёд, туда, где спасение. Карточный домик вот-вот рассыплется, что им искать в его глубине? Пять секунд, спрессовавшихся в один миг, князь боролся с желанием прыгнуть и впиться Каразину в горло. Ещё три бесконечных мгновения ждал, когда он скроется из виду. А после и сам не заметил, как одолел последние горящие метры. И в голове тут же стало светло и пусто, как будто там поселилось пламя. Алина! Саша!! Да что ж за... …Две секунды — попытаться поднять обоих. Нет, бережно не получится: как сумел. Четыре — бегом к окну. Восемь — высадить раму, переждав, пока пожар плюнет в открывшийся воздух. Шесть — взобраться со всей своей ношей на подоконник и — вслед за устремившимся наружу огнём — вперёд и вниз, не глядя! Смерть шарахнула им вслед рухнувшим потолком. А ещё секунд через пять нутро дома разорвалось, оставляя в ушах тягучее страшное эхо. Он успел отползти всего на пару шагов, прежде чем навалился на раненых, широко растопырив руки. * Саша, Саша... Одна вошла в грудину, одна — в подреберье. Ещё одна угодила в живот. А одна, раздробив ребро, прошила лёгкое в двух сантиметрах от сердца. Рёв мотора у крыльца был слышен так же отчётливо, как и последние выстрелы. Стало быть, добили всех и отчаливают. Что ещё им здесь делать: Карамора ушёл, а для них это значит, что в доме всё кончено. За действиями врага Свечников следил с каким-то прогоревшим вниманием. И, может быть, поэтому не сразу заметил, что кто-то вывалился на него прямо из темноты. Пришедший вскрикнул лишь после того, как был одним неуловимым движением опрокинут и прижат к земле. Вторым движением он был обезврежен. И только потом — узнан. — Чего стоишь? Давай сюда скорей! — услышал тот, еле успев подняться. — Так я, барин, это... Слуга Руневского. Прятался в кухне. Из своего укрытия был изгнан расцветшим пожаром. Перепуганный насмерть, теперь он силился отдышаться. От отчаяния прихватил с собой нож, оказавшийся очень кстати. ...Разрезать себе ладонь и выцедить тёплые капли. Саше… Шевелится, приходит в себя. Алине... Без чувств. Надо же, три выстрела — и все в живот. «У Вас запал, простите за каламбур, святого мученика». Ножом Свечников работал не торопясь — давал себе время, перед тем как снова ухватить пальцами беспощадное серебро. Чем меньше боли, тем точнее движения, тем быстрее он вытащит пулю. А то и вовсе разрешал себе выпрямиться и тяжко проводил ладонями по лицу. Зажмуривался, потом открывал глаза и глядел на раненых. Даже в отсветах пожара было видно, какие они оба бледные. А в голове крутилось некстати: ничего, потерпите, мои хорошие. Вот догуляем свадьбу — и можно ехать домой. * ...Чаячьи крики, рокот толпы, едва уловимое шорканье волн о берег — так говорила с городом пристань, но отсюда казалось, что это голос самой Атлантики, непостижимой сейчас в своей лазоревой тишине. У киоска он задержался — взять свежую «Таймс». Не важно, что по-английски он мог, в основном, поздороваться и спросить, где тут уборная. У джентльмена должна быть свежая «Таймс». Ну и сударю тоже не помешает. В крайнем случае пирожок завернуть. Саквояж, бумажник, билет на корабль... Что-то тут было не так. И лишь через пару мгновений полковник Симонов выяснил, что. Циферблат на фонарном столбе прямо напротив беззастенчиво показывал половину двенадцатого. Да быть этого не может! Симонов чертыхнулся, бросил газету и достал свои часы. Серебряные часы на цепочке, никогда его, в общем-то, не подводившие. Ну вот, так и есть: десять утра… Но узнать, которые из них лгут, ему было не суждено. Его саквояж дёрнулся из рук и поехал как-то нервно, рывками, прямо в гущу прохожих. Ещё через пару секунд сознание Симонова вычленило увлекшие сумку руки грабителя. Тот успел сделать ещё несколько шагов, прежде чем рухнул навзничь, натолкнувшись на невидимую преграду. И только каким-то чутьём Симонов угадал эту преграду в толпе: женщина в чёрном пальто и шляпе. Саквояж оказался теперь у неё в руках, а сама она была уже в шаге от полковника. Когда и как это произошло и куда делся вор, он так и не понял. Свои вещи он принял молча, с полупоклоном. Женщина подняла голову и чуть улыбнулась, померещившись смутно знакомой. Красивые черты, из-под шляпы — тёмная прядь... Дальнейшее полковник помнил потом по-разному: что-то отчётливо, а что-то — не очень. Мужской силуэт навстречу, поднятый воротник врезались в память быстро, как выстрел, высветив Петербург, арку двора, засаду, спешку и страх. А вот то, как он сам минуту спустя очутился в глухом переулке в стороне, противоположной от пристани, почти не запечатлелось. Помнил только, что лишь на другом конце узенькой улочки, уже задыхаясь, перешёл наконец на шаг. Также надёжно в душу запал громкий протяжный гудок — пароход «Титаник» водоизмещением пятьдесят две тысячи триста десять тонн, мощностью пятьдесят пять тысяч лошадиных сил покидал свою гавань. Без полковника. Без его газеты и пирожка. Титанам никогда не свергнуть богов. Где, от кого он это слышал?.. А неподалёку от пристани мужчина в пальто с поднятым воротником сопровождал женщину в чёрной шляпе, не выпуская трости из руки, чуть приобняв свою спутницу тем самым жестом, который защищает от всех на свете бед. «Ну и чёрт с ним со всем», — с жаром решил Симонов. И снилось ему в ту ночь нечто странное. Привиделось, что этот корабль идёт ко дну. А вместе с ним тонет молодой человек, совсем ещё юноша. И такая же юная девушка, пережив кораблекрушение, ждёт его потом всю свою жизнь. А после сама, проводив глубокую старость, сбегает по корабельному трапу прямо в объятья к любимому. Чего ты хочешь? Жить... Жить! И невозможно иначе. Потому что у всех великих трагедий конец непременно счастливый. Но кому это удаётся — высидеть до конца?