Яманака

Это место было ему незнакомо — глушь леса, где деревья были так высоки и раскидисты, что закрывали небо, не позволяя солнцу осветить тропу, а их корни оплели всю поверхность земли — как бы ни старался человек найти в этой тьме твёрдую почву, всё равно будет вынужден ходить по сухим, запутанным корням, спотыкаться о них и падать. В очередной раз поднявшись, Юудэй отмахивается от лезущих в лицо листьев, но те всё же прорываются между пальцами и колют в лицо, как нарочно, всё чаще попадая в правое веко. Ноющая боль в глазу становится почти невыносимой. Ноги потяжелели, стремительно слабели — тело давало понять, насколько было изнемождено, но остановиться означало бы застрять здесь навсегда. Шёл уже не ради себя: куда важнее ему было показаться брату и сестре, успокоить их, объяснить, что никуда не сбегал и что вообще не знает, как здесь оказался. А вдруг они пойдут его искать и сами заблудятся? Нет, надо срочно отсюда выбираться, нельзя заставлять их волноваться. Часами он просил высшие силы о помощи: указать дорогу и дать силы сделать ещё шаг. Боги оставались к просьбам глухи, но иные существа заговорили с ним через деревья — дупла обрели очертания человеческих лиц с широко открытыми ртами, из которых доносились протяжные, отчаянные стоны, приказы остановиться, им вторили до этого молчавшие зверьки и птицы, уставившиеся на него неотрывным, тупым взглядом. «Бессовестный! Неблагодарный!» — вопят они всё громче, вызвав в ушах пронзительный звон. Тело почти не слушается, но врождённое упрямство не позволяет сдаться. Он либо выйдет отсюда, либо умрёт. Шепотки, так похожие на голоса родственников, не имеют для него значения. Его мнение — вот, что было важно. Чужие слова никогда не сделают из него злодея. Он станет лучшим героем — куда известнее Всемогущего и Старателя. Голоса всё не замолкают, напротив, начинают вопить, словно норовят через уколы от листьев проникнуть под кожу, обхватить за ноги толстыми корнями и повалить на землю. «Тебе лишь бы поспорить! Дурная, гадкая кровь! Кем бы ты стал без нашей причуды?!» Гордость требовала остановиться и спросить за несправедливые, грязные обвинения, но от импульсивного поступка его остановило предчувствие. Они это специально делают, хотят, чтобы он остановился и никогда отсюда не выбрался, застрял в этом лесу беззащитной жертвой и потратил остатки жизни на попытки доказать здешним тварям их неправоту. Не дождутся. Никогда. Кипящая в крови ярость поднимала ноги тогда, когда те почти не отрывались от земли, заставляла отмахиваться от лезущих в глаз веток. Когда вдали показался свет, он устремился к нему всем телом, едва не падая на корни. Выбравшись из тёмного леса, Юудэй обернулся, но вместо раскидистой чащи увидел жалкий пяток деревьев — тонких и иссушенных до такой степени, что непременно рухнут в первую же непогоду, — и в смятении попятился, стремглав побежал по единственной тропе, ведущей к дому, так похожему на тот, что был в деревне у бабушки и дедушки. Дверь была не заперта. Из кухни доносились характерные звуки приёма пищи. На подгибающихся ногах прошёл дальше и с ужасом понял, как сильно испачкался в чаще. Не успел даже подумать о наказании, что непременно ждало бы его за неопрятный вид и разведённую в коридоре грязь, замерев от открывшейся картины: за столом сидела почти вся его родня — бледные и прозрачные, как призраки, — с застывшими на лицах масками невозмутимости. — Кого ищешь? — их рты были закрыты, а произнёсший это голос неузнаваем. Не хватало только старшего брата. И эта мысль заставила к глазам подступить горячие слёзы. — Где Ичи? Дверь захлопнулась, как от сквозняка — Юудэй обернулся, но никого и не увидел; отчётливо услышал отдаляющиеся от дома шаги и хотел было побежать, окликнуть, но ступни срослись с полом. «Остановите! Остановите его!» — он пытался кричать, но изо рта не вырвалось ни звука. Почему никто не шелохнулся? Почему не пытаются помочь? Как они не понимают, что Ичи может уйти вглубь леса и заблудиться?! — Нет его больше. Сгинул. — Как это? Ответом ему были показательно воткнутые в рис палочки для еды. Рот раскрылся в немом вопле — или то была попытка сделать вздох? — и он проснулся. Резко принял вертикальное положение и всё хватался за шею. Постельное бельё насквозь пропиталось пóтом и слезами. Пижама липла к телу, точно вторая кожа, заставляла чувствовать себя грязным — её хотелось содрать, но руки для этого были слишком слабыми и ватными. Приходилось терпеть, стискивать зубы, дышать через раз и стараться не думать о сводящей с ума духоте. Всматриваться сквозь темноту в знакомые вещи, повторять свои имя и фамилию, возраст, что находится в своей комнате, сопящей девочкой на соседней кровати была сестра, а всё увиденное — очередной кошмар. Ни слова утешения, ни вырисовывание на ладонях иероглифов «человек» и «отвага» не смогли унять клокочущее под кожей беспокойство. Хотелось закричать, но поперёк горла встало тяжёлое напоминание: мальчики не ноют. Когда это закончится? А если этот сон повторится снова, что тогда делать?! Опять не спать несколько ночей из-за причуды? Но ведь тело всё равно сдастся, уснёт и тогда кошмары снова придут. Как это прекратить? Забыв о страхе темноты, он вскочил с кровати и пошёл в комнату брата. Забыть страшный сон мог помочь только Ичиро. Нужно только услышать его тихое, размеренное дыхание, крепко обнять и тогда страх уйдёт, будет безопасно. «Но ведь его там нет» — говорит здравый смысл, но Юудэй ему противится. Ложь! Это всего лишь кошмар! Вот только комната брата стала другой: здесь дурно пахнет, мало вещей, а в его кровати лежит кто-то другой. В этом скрюченном, тощем, тяжело дышащем теле, он с трудом узнал мать. Она завертелась — из её дрожащего рта вырвался протяжный, мучительный стон. — Почему-у я-я? За что-о? Скулёж перешёл в громкие рыдания, казавшиеся в ночной тишине потусторонними, жуткими. Даже соседская собака ответила на них сдавленным воем и заскребла когтями по полу. Юудэй щипает себя, пытаясь прогнать страшную картину. Пальцы немеют от той силы, с которой он пытается причинить себе боль, но проснуться не получается, даже моргнуть не выходит, словно неведомая сила крепко удерживает веки, приказывая запомнить каждую секунду этой долгой ночи. И даже вздох превратился в пытку, словно наполняет лёгкие горячим воздухом вперемешку с раскалённым песком. — Вставай. Мама его не слышит. Не разберёшь спит она или нет. — Это не твоя кровать. Уходи. Но она продолжает вертеться, взмахивает исхудавшими конечностями, что только кажутся слабыми, ведь на каждую попытку её вывести из комнаты она отвечала дракой: царапалась, кусалась, визжала до сорванного голоса, и сил в ней было достаточно, чтобы сбить с ног взрослого мужика. Дважды её оттаскивали от отца, единожды от дяди. Только дедушка мог сидеть с ней, не боясь получить по лицу. Юудэй видел каждую истерику собственными глазами, но всё равно не может избавиться от желания скинуть её с постели, да так, чтобы она ударилась головой о пол, чтобы стала прежней и ответила за то, во что превратила эту комнату. Объяснила почему разрешила полицейским здесь всё переворотить и забрать вещи Ичиро. Зачем им его компьютер, телефон и школьные тетради? Что было в тех праздничных пакетах, что нашли глубоко в шкафу? Почему взрослые так странно посмотрели на испачканный циркуль? Что такого страшного написано в тетрадях, что даже на папе не было лица? Было ошибкой сюда приходить, но что делать, если ноги сами ведут сюда каждую ночь? Как можно жить бок о бок с человеком всю свою жизнь и в один день принять, что его больше нет? — Почему-у я-я?.. За что-о?.. Чужая душевная агония будто передалась ему через воздух, сковав сердце в болезненные тиски. — Мам, проснись, — но слова остались без внимания. Нет, взрослый человек не мог так корчиться и жалобно стенать. Мама ведь профессиональный герой, она лечила самого Всемогущего — разве ей можно так себя вести? «Все девочки очень эмоциональные» — ещё давно сказал ему папа. Тогда Юудэй только фыркнул, не воспринял слова всерьёз, а сейчас увидел правду, оказавшуюся горше любых таблеток. Как же хотелось оказаться рядом с братом, схватить его за руку, спрятаться за ним и никогда больше не отпускать! Вот только Ичиро нет, нужно было справляться самому. Но как? Что ему делать?! «Ты всегда можешь с ним поговорить. Когда-угодно. Он теперь везде» Но как верить словам, если папа сам задыхался, когда это говорил? Можно ли всерьёз воспринять слова того, кому горе изменило лицо до неузнаваемости: сделало глаза почти стеклянными, добавило на лбу глубоких морщин и выкрасило лицо в болезненно серый, а мешки под глазами в глубокий синий, почти что чёрный? Ичиро не нужно быть «везде». Он нужен здесь, рядом, чтобы видеть его лицо, чувствовать теплое тело и слышать его голос — никакие фотографии и видео не заменят живого брата. Да и можно ли на них смотреть, если каждое будто рвёт его на куски? Если ты люто ненавидишь себя прошлого за то, что не ценил, не обнял крепче, не подержал дольше за руку, когда была такая возможность? Да разве он знал, что в то утро видел его в последний раз?! Скрипнула дверь — шатающейся походкой в комнату зашёл дедушка, ударился о дверной косяк, об угол шкафа и чуть не свалился с ног. Заметив его, дед сплюнул под ноги. — Пошёл отсюда. — Я… Дед слушать не стал: схватил за плечо, надавил так, что вызвал болезненный стон, и вышвырнул в коридор, захлопнув дверь. Ярость выкрасило мир в плотный чёрный цвет. Старый пердун! Да кто он такой, чтобы шпынять его, как какого-то щенка?! От необдуманного поступка его остановил голос папы. — Не лезь в это. Пусть сам успокаивает её как хочет. Отец спустил с дивана ноги и с трудом на них встал, скорчив лицо в болезненной гримасе. — Чего не спишь? На голову ложится тяжёлая рука и взлохмачивает волосы, но поглаживания не успокаивают, а дёргают за невидимые нити, вызывая позорное шмыганье. Ласка прекращается. За эти секунды Юудэй вспомнил всё, что ему говорили о слабаках, злится на свою реакцию и, пытаясь показать себя «настоящим мужчиной», грубее, чем следовало, отпихивает папины руки, почти что сомкнувшиеся на нём для объятий. — Опять кошмар? — Я не ною. — Я этого не говорил. Но папе можно было этого не озвучивать. Это слышно во взгляде, так и говорящем: «Я всегда прав, потому что знаю, что говорю», читается в прикосновениях. Когда-то за такую заботу он был готов на всё, но отныне любое проявление нежности или сочувствия напоминало об Ичиро. — Давай погуляем? Папа посмотрел на него, как на идиота. — Сейчас три часа ночи. — Но мне жарко. — Так откройте у себя окно. — Мне всё равно душно. — А, может, дело в тебе? Но отцу было не объяснить значимость воздуха — настоящего, порывистого, а не жалких крох из приоткрытого окна. Ему необходимо выйти на улицу. Хотя бы ради молчаливой прогулки вокруг дома, чтобы перестать думать о маме и не бояться пересечься с дедушкой. — Нас вообще когда-нибудь выпустят отсюда? — Когда-нибудь. — Это не ответ! — Сколько можно повторять одно и то же? Я уже сказал: «скоро». И с трудом сдержал рвущийся наружу крик, когда отец открыл дверь к ним в комнату и показательно отошёл в сторону. «Почему ты меня прогоняешь?! Что я такого сделал?!» — осели на языке горькие вопросы. — Ты не так сказал. — Иди в кровать. — Почему нам ничего нельзя? — Хватит препираться. Иди спать. — Не хочу я спать, я хочу на улицу! Я хочу домой! — А сейчас ты где? Вопрос поставил его в тупик: в самом деле, а что он хотел этим сказать? Почему случайно сказанная чушь отозвалась в груди тупой болью? Действительно ли это оплошность или всё же правда, которую пытается донести его сердце? — Ты от усталости уже сам не соображаешь, что говоришь. Ну почему, почему нужно говорить с таким снисхождением?! Зачем распалять в нём злость ещё сильнее, даже когда казалось, что больше уже не куда?! Неужели нельзя избавиться от дежурных фраз, и объяснить, что творится вокруг и когда это закончится? Юудэй бы попросил об этом — и о многом другом, на самом деле, — если бы знал наверняка, что ему не откажут. Но нет, он не будет унижаться — было бы ради чего, на самом деле! — ведь даже если папа согласится, то состроит такое лицо, что на всю жизнь отобьёт желание что-либо ему говорить. — В твоём возрасте многим снятся кошмары. Это пройдёт. — А если нет? — Вот тогда и будем думать, а сейчас я не хочу забивать себе этим голову. Не выводи меня, в последний раз повторяю: иди в кровать. Сам не спишь, так дай другим отдохнуть. Включи себе ночник, почитай что-нибудь, или заполни уже эти дурацкие бланки. Юудэй сомкнул рот, боясь, что непременно расплачется, если скажет хоть слово, а когда и это не помогло, задержал дыхание. Папа потянул к нему руку, намереваясь погладить, но в последний момент передумал, и, будто устыдившись своему поступку, вовсе перестал на него смотреть. — Наберись терпения. Скоро это закончится. Но верить не получается: слишком часто эти слова повторялись за последний месяц и так ни к чему не привели. Они более не успокаивают, не дают надежду — только плюют в душу жестокой реальностью: воскресить человека невозможно. На это не способна ни одна причуда. Когда папа ушёл, закрыв за ним дверь, Юудэй вспомнил, что вообще-то очень боится темноты. Закричал бы от страха, но как никто знал, что сделает только хуже: папа снова разозлится, обвинит в девчачьем поведении и точно больше никогда не захочет с ним разговаривать, а бабушка с дедушкой упрекнут в дешёвой попытке привлечь внимание. На подгибающихся ногах он прошёл к столу, с трудом на него забрался и отодвинул плотные шторы. Как жаль, что они живут так высоко, иначе бы давно открыл окно и вышел на улицу, тогда бы не пришлось унижаться перед взрослыми, выпрашивая разрешение даже на такую малость. Хотел потянуться к ручке, но нащупал только пустоту: ах, ну да, бабка же забрала её. От досады дёрнул головой, случайно ударился о раму, едва не разбудив Хинату. Ничего им нельзя! Совсем ничего! Даже чтобы открыть окно и то нужно разрешение! Оставалось только всматриваться в колыхающиеся на ветру ветки редких деревьев и представлять себя на их месте. Как же просто было в деревне! Захотел — вышел на улицу хоть ночью и лежи себе на лавочке на коленях брата, смотри на небо, да переговаривайся о всякой чепухе. «А ведь с ним», — понял он, — «я не боялся темноты». Мысли увели его из дома, перенесся в день, когда не стало Ичиро; заставили вспомнить каждый свой шаг, слово, жест и тщетно искать ответ на главный вопрос: что тогда произошло? Всё же было нормально. Брат ничем не болел, к врачам не ходил — да, был очень грустным, всегда уставшим, но, если бы было что-то не так, мама с Хиной не смогли бы его вылечить? Может он встретил злодея? Тогда почему ни один герой ему не помог? Где они все были? И эти размышления занимали всё его свободное время. Последнего было предостаточно из-за бессонницы, отобранных гаджетов, прогулок, школы — всё это заменяли изнурительные сессии с психологом да дистанционные занятия с репетитором. Взрослые сказали, что изоляция нужна для избегания неудобных вопросов, что так они смогут быстрее привыкнуть к новой действительности, но разве они не знают, что нельзя их держать в четырёх стенах?! Что короткий путь от дома до папиной машины, от парковки до кабинета психолога — это не прогулка? Как отвлечься от происходящего кошмара, если из всех занятий у них есть только уборка, да скучные книжки, которые им выбирает бабушка? Минута за минутой, час за часом — ночь сменилась днём, мир за окном медленно просыпался. В квартирах загорался свет, люди сновали туда-обратно, выходили из домов по своим делам. Для остальных ничего не изменилось. Даже собственные родственники, — все, кроме них, — кажется, живут дальше: бабушка с дедушкой планируют вернуться в деревню, дядя переехал в их город и устроился на работу, тёти со своими семьями вернулись домой. И только они всё глубже увязают в болоте. В шесть утра прозвенел папин будильник. Пока отец собирался на работу, встала бабушка и загрохотала посудой — она готовила завтрак и одновременно ругалась с ним. — Это не твоя квартира! Ты здесь никто, пустое место! Если бы не Наоми, вы бы на улице все жили! Троглодит! Сволочь! Бездарность! Всё из-за тебя!.. — вопила она так, словно была здесь хозяйкой. И какое счастье, что папа её никогда не слушает, не утруждается что-либо ей ответить. «Бабушка старенькая, она наша» — вспоминал Юудэй слова брата всякий раз, когда старуха открывала рот. Он старался — честно! — посмотреть на неё глазами Ичиро, почувствовать к ней ту же привязанность, полюбить с такой же силой, но у него не получалось. Не видел в ней ни любви, ни доброты. — Доброе утро, — сказала Хината ещё сонным голосом. Пробурчала на его ответ нечто невразумительное, подошла к нему и взяла за руку. — Не сиди на столе, а то бабушка опять будет ругаться. — Да пофиг. — Эй, не ругайся. Ты же знаешь, что… — … это плохо. — Во-от, значит, знаешь. Слезай, пойдём умываться. Я перед сном подумала и поняла, что мы можем сегодня почитать книжку про динозавров! Помнишь ту, что мы начинали, но так и не дочитали? Бабушка точно разрешит: это же книжка, а не игры, но, если ты хочешь досмотреть фильм, я могу попробовать подойти к бабушке за пультом. А ты помнишь, где мы там остановились?.. Хината говорила без остановки, ловко перескакивала с одной темы на другую. Казалось, собеседник ей был нужен только для вида, но это не так: стоило сестре заметить отстранённость, она начала всячески привлекать к себе внимание — то крепче за руку возьмёт, то начнёт укладывать его волосы в сумасбродную причёску. Терпения становилось всё меньше — молча сносить эти «издевательства» уже было невмоготу. — Сколько можно болтать? — Хочу и говорю. И вообще, слезай давай, а я тебе за это расскажу секрет. И едва успел встать на ноги, как угодил в крепкие объятия, заставляющие морщиться из-за щекочущих лицо и шею волос. Театральными вздохами отчитывал секунды чужого приступа нежности. Задавался вопросом почему позволяет использовать себя в качестве плюшевой игрушки, отказываясь признавать, что тактильность сестры была ему по душе. — Так что за секрет? — Бабушка сказала, что в деревне нам купят щеночка и котёнка! Представляешь? Ты не передумал насчёт имени для котёнка? Я вот не могу решить, мне все нравятся, но у собаки же не может быть несколько имён, да? И длинное имя нельзя давать, а то она может не запомнить. А ты кого попросишь — мальчика или девочку? А! Точно! Не говори, я вспомнила. А вот мне кого лучше попросить? Но энтузиазма он не разделяет. — Ты не рад? И ведь не объяснить причину хмурости, потому что сам не понимает: было ли дело в бессонной ночи или всему виной подозрительное желание бабушки им угодить. — Да мне всё равно. — Как? Ты же хотел! — А сейчас не хочу. И вообще, хватит тут чесать языком, мне надо делать домашку. — Давай я помогу тебе. — Сам справлюсь. Ты только не мешай мне. Психолог сказала им нарисовать любое животное — выдуманное или реальное, — придумать ему историю, характер, а потом ответить на десять вопросов о нём. И пусть она говорила, что не нужно сидеть за этим часами напролёт, Юудэй знал, что всё не так просто, иначе отец бы не зверел после каждого с ней разговора наедине, не спрашивал за каждое сказанное там слово. Подумать только: после прошлого занятия папа чуть ли не предложил им вернуться в деревню! Надо её перехитрить: сделать задание так, чтобы она не смогла ни к чему прицепиться. Но как? Так и не придумав ничего толкового, он вовсе отказался что-либо делать и пришёл на следующее занятие с пустыми листами. Психолог ничем не выдала своего разочарования, в отличие от женщины, которую она представила своей помощницей — та не упускала возможности показать своё отношение осуждающим взглядом или неодобрительным покачиванием головы. Вот и сейчас было точно так же: пока Харука-сан пыталась его разговорить, выкладывала на стол десятки карандашей, фломастеров, она супила брови, уставившись на него поверх своих толстых очков. Её взгляд он встречал уверенно, не отводя своего. Ему нечего стыдиться. — Хорошо, не хочешь рисовать, я тебя заставлять не буду, придумаем что-нибудь другое. Что думаешь о конструкторе? Я недавно купила новый набор, его ещё никто не открывал. Давай посмотрим, что из него можно сделать? Юудэй едва не поддался любопытству, но вовремя вспомнил неприглядную истину: эта женщина ему чужая. Её улыбки, мягкий голос, участливость — фальшивый образ, за который платит отец. Почему папа сам не хочет с ним поговорить? Зачем искать кого-то постороннего? И что бы он здесь не сделал, это будет записано помощницей в блокнот и озвучено папе. — Соберём эту машинку? На инструкции она выглядела отвратительно и совсем не похожа на те, что он видел на дорогах. Харука-сан достала из коробки пакет с металлическими деталями, высыпала их на стол. — Из этого?! — Юудэй крутил между пальцами холодный винтик, внимательно осматривая каждую мелочь. — Конечно. — Машина должна катиться. — И наша будет. Вот, здесь даже колёса есть, видишь? — Да вы гоните! На его грубость помощница поджала губы, но Харука-сан не повела и ухом. — А давай проверим? Собирать конструктор оказалось удивительно приятно, пусть и поначалу это было непросто: пальцы, не привыкшие держать в руках ничего меньше джойстика или телефона, казались деревянными и непослушными — Юудэй краснел, злился, пыхтел, но делал, сверяясь с инструкцией. Иногда что-то не получалось — приходилось разбирать и начинать сначала, но это не казалось катастрофой, напротив, лишь подстёгивала любопытство, заставило снова испытать азарт и почувствовать себя живым. — Ты никогда раньше не собирал конструктор? Он промычал, больше увлечённый попыткой как можно скорее закрутить непослушный винтик. Ещё немного. Почти. Пара деталей и корпус машины будет готов. — А чем вы занимаетесь дома? — Сейчас ничем. Нам разрешают только убираться в комнате и читать. Даже в телефоне поиграть нельзя. — А мама с папой не объясняли вам почему так? — Не-а. На последующие вопросы Юудэй отвечал односложно, куда больше заинтересованный сборкой. Когда он закончил, то не мог поверить своим глазам: у них получилось! Она катится! Как настоящая! — А как вы с братом проводили время? Восторг сменился досадой. Вмиг из красивой вещицы машинка превратилась в раздражающий кусок металла, который хотелось кинуть в стену. — Гуляли, смотрели телек, играли, готовили. Но как не пытался он говорить коротко, слова всё равно растревожили старые воспоминания, вскрыв невидимые раны и заставив крепче необходимого сжать машинку. Это не осталось без внимания: игрушку забрали, а потом вовсе попытались взять его руки в свои — он их брезгливо выдернул. — А мама с папой с вами играли? — Папа когда-то играл, но потом он уехал. Мама никогда с нами не играла, она всегда работала. — Совсем не играла? — Ну я же сказал! Вертолёт собирался медленней: детали выпадали из рук, терялись на полу, а винтиков почему-то не доставало. Юудэй набрал полную грудь воздуха, выпрямил плечи — всё для того, чтобы казаться выше, уверенней, и изо всех сил пытался совладать с собственным голосом, что так и норовил стать тонким и жалобным. — Зачем эта вообще здесь?! — спросил он, показывая на раздражающую помощницу, чью фамилию он так и не запомнил. — Почему она вообще записывает за мной?! — Прости, но без неё никак. — Я не «эта», а сотрудник органов опеки. С таким поучительным тоном объясняют несмышлёным детям почему опасно играть со спичками. Юудэй к таким себя не относил и потому вызверился, в слепой ярости сбросил со стола конструктор. И даже психолог тяжело вздохнула. — Просто не обращай на неё внимание. Но не заметить её было невозможно: зрение упорно фокусировалось только на этой наглой женщине, а в голове сложился пазл. — Так это вы всё передаёте папе! Это из-за вас он стал таким! Её глаза сузились в подозрительном прищуре, исказив лицо в эмоции, совсем не похожей на стыд или сожаление. — Расскажи-ка мне всё. Чужое любопытство выбило из него воздух. Он понял почему папа так странно себя вёл! Так вот из-за кого он перестал проводить с ними время, почему шарахается, как от прокажённых! Эта женщина не только рассказывала ему всё, что происходило во время бесед — страшно подумать сколько Хината могла ей разболтать! — так наверняка ещё перевирала слова! — Каким стал твой папа, Яманака-кун? Он кричит на вас? Называет плохими словами? — Нет, никогда! Не смей о нём так говорить! — А к твоему брату он как относился? Папа его бил? Наказывал? — Достаточно, — от мягкого тона психолога не осталось и следа. — Вы не имеете право влезать в наш разговор, а уж тем более задавать некорректные вопросы. Вы забываетесь. Это я приглашённый эксперт и это мне решать, как вести беседу. — Это не из-за меня так затянулось следствие. Если бы вы изначально были настойчивее, мы бы уже давно доказали, что их отец… Харука-сан отдала ему машинку, натянуто улыбнулась: — Яманака-кун, на сегодня мы закончим, иди к папе. Дойдёшь сам или мне тебя проводить? С большой радостью он покинул кабинет и быстрым шагом, что сменился бегом. Помчался к лестнице, минуя лифт. В грохот бешено стучащего сердца перепрыгивал через ступени, почти заваливался на перилла и всё подгонял себя мыслью как можно скорее добраться до папы. Следствие — это же полиция, так? Что им ещё от них надо? Почему они так вцепились в их папу? А что, если они хотят его забрать?! Вдруг она сказала ему что-то такое, из-за чего он страшно в нём разочаровался и потому захотел отослать в деревню?! — Эй, эй, ты чего? Что случилось? — но папа не успел подняться с дивана: Юудэй прыгнул на него, повалив обратно и обнял так крепко, что ни один взрослый не смог бы его оторвать. — Тише, всё хорошо. Кто тебя напугал? — Не бросай меня, никогда не бросай. — Да как ж тебя можно бросить? Ты ведь всё равно найдёшь дорогу. Но вымученного веселья он не разделял. Глаза застелили слёзы, которые так и не вышло сдержать — они покатились по щекам, упали папе на шею; тяжёлая рука опустилась ему на голову, медленно поглаживая. — Это что у тебя такое? Машинка? Сам сделал или… — Тебя не арестуют? — А должны? — но за смехом отчётливо слышал беспокойство. — Я, итак, туда каждый день езжу. Зачем им меня забирать? — Из-за Ичиро, — признался он на духу, — потому что его больше нет, а они тебя не любят; думают, это из-за тебя, но я знаю, что это не так, но они ведь не знают! Шли секунды, но они так и не сдвинулись с места. Почему папа ничего не делает? Отчего так спокоен? Разве после этих слов он не должен был распереживаться, вернуться с ним в кабинет и поругать эту горе-помощницу? Но его истинные чувства выдали вымученные вздохи и слова, сказанные через силу: — И хотел бы, чтобы посадили, но я им не нужен. Юридически меня не за что привлечь, но… на самом деле я очень виноват, мне нет оправдания. И его захотелось тотчас разубедить — с языка срывались всё новые слова, самые громки заявления, за которые бы ему в любой другой момент было бы стыдно: — Нет, не говори так! Ты ни в чём не виноват! Это всё злодеи, это всё они — не ты! Ты ведь самый лучший папа, самый-самый, нам с тобой так повезло! Я никогда не хотел другого! Но сколько бы он не говорил, чужие глаза были переполнены не радостью, а громкими, невысказанными словами побитого взрослого. От отчаяния Юудэй разрыдался за них двоих: почему папа говорит такие глупости? — Совесть не обманешь. — Но я говорю правду! — Эй, давай кое о чём договоримся? Я тебе кое-что скажу, а ты будешь внимательно слушать, окей? — отец поднял его лицо, заставив смотреть прямо в глаза, и продолжил только когда был уверен, что его внимательно слушают. — Я хуёвый отец — прими это и иди дальше. Не страдай из-за этого, не думай, что дело в тебе. Я просто хуёвый, ладно? Но я буду тебе лучшим другом, и ты придёшь ко мне с любым вопросом, с любой проблемой, с которой бы никогда не подошёл ко мне, как к папе. Будь со мне честен, никогда ничего от меня не скрывай. Отныне мы будем командой, хорошо? Юудэй согласился с ним, хотя на самом деле ничего и не понял: за раз папа озвучил столько странных, противоречивых друг другу мыслей, что голова начала пухнуть. — Когда вы нам всё расскажете? — Скоро, клянусь. Просто не сейчас. Но это «скоро» больше похоже на «никогда», оттого оседает в груди неподъёмным грузом.