Яманака

Погода к середине марта оставалась переменчивой и неистовой. Духота изводила людей, становилась причиной частых обмороков, дурного запаха в общественном транспорте и появления новых рекламных баннеров о скидках на кондиционеры. По радио и новостям заезженной пластинкой повторяли советы как защититься в жару и говорили о первой помощи при тепловом ударе. Помимо машин скорой помощи на улице всё чаще встречались патрули из профессиональных героев и их стажеров, учеников геройских академий. Ичиро к этим «практикантам» относился скептически: ему не везло сталкиваться с напыщенными индюками в ярких костюмах и с огромными бейджиками, которые те показывали каждому случайному прохожему. На деле же, стоило кому-то рядом свалиться в обморок, ребята терялись, сбрасывали с себя всю спесь и становились обычными напуганными детьми, замершими в ожидании инструкции от опытных кураторов. Но не мог им не сочувствовать, видя, как тех высмеивают в интернете и делают ставки через сколько их выгонят из агентств. На этом фоне неприязнь к Старателю только возросла: в интернете всё чаще обсуждают, как он выгнал своих последних стажёров, оскорбительно высказался об их способностях и посоветовал перестать путаться под ногами. «Тоже мне, пуп земли нашёлся» — но поделиться своим мнением ему было не с кем. Не с мамой же, которая этому мужику чуть ли не заглядывает в рот? Затем жара сменялась многодневными проливными дождями с сильными порывами ветра — всё приводило к частым затоплениям, падением деревьев, фонарных столбов и авариям на дорогах. Тогда к патрулированию стали привлекать студентов старших классов — у тех уже имелись временные геройские лицензии, и они считались без пяти минут полноправными профессиональными героями — действовали чётко, слаженно, в связи с чем вызывали куда больше доверия у простого народа. В Интернете даже появилась мода подходить к таким выпускникам, фотографироваться с ними или брать интервью — окружающие только об этом и разговаривали, соревновались друг с другом количеством сделанных публикаций. Благодаря этой моде одноклассники ненадолго забыли об Ичиро и те недели были самыми прекрасными за всё время средней школы. До конца учебного года осталось чуть меньше месяца. Осознание этого грандиозного события окрасило жизнь яркими красками, научило радоваться мелочам и не обращать внимание на творившийся вокруг хаос. А как иначе, если совсем скоро школьный ад закончится, а результаты промежуточных тестов становились всё лучше, несмотря на придирки учителей, снижавших баллы за любую мелочь? Одноклассники смеялись над его успехами, но так и не поняли самого главного: их слова уже не имели над ним прежней разрушительной силы. Жизнь определённо становилась прекраснее. Ичиро чувствовал, как начинает жить, а не выживать. С пышно распускавшимися на деревьях листьями, зеленеющей травой и появляющимися бутонами цветов у него всё больше раскрываются лёгкие, и ему оставалось только жадно вдыхать запах свежести. «До этого я не понимал какой удивительный наш мир» — делился он мыслями в своей тетради. «Смотрел вокруг и думал: почему все такие счастливые? Чему радуются? Грязи, гнили и ублюдской системе? А сейчас сам оглядываюсь и понимаю, что всё идёт от нас внутри. Да, есть плохие люди, но есть и хорошие, а своё будущее я сделаю и без причуды» И даже бабушка первой пошла на контакт после ужасных каникул. Нет, она не извинилась, не стала обсуждать произошедшее, а изредка присылала неуклюжие фотографии из деревни, хвастаясь своим садом, приготовленной едой и видом из храма; научилась сохранять картинки и охотно присылала их, а ему было несложно ответить ей, похвалить и отвлечь от проблем своими успехами в школе. Постепенно их общение налаживалось, чего нельзя было сказать о дедушке: едва закончились новогодние праздники и все разъехались по домам, дед зачем-то встретился со старыми «друзьями» и снова ушел в запой. Протрезвев, делал по дому какие-то мелочи, а потом под любым предлогом уходил к собутыльникам и снова начинал пьянствовать. Об этом в семье не распространялись, но по услышанным обрывкам разговоров мамы с родственниками дела совсем плохи: дед, как выражаются в простонародье, «ловил белку», буянил (благо, не трогал бабушку) и даже его могущественная причуда не могла справиться с последствиями запоев. Ичиро невольно задумывался: что за бурду пьёт дед в таких количествах, раз даже сверхспособность была бессильной? Как-то так получалось, что все острые темы (разговор о разводе родителей, вопрос с дедушкой) они отложили «на потом», а если точнее — на конец учебного года. Первое время получалось не думать об этом, сосредоточившись на бесконечном потоке домашней работы, подготовке к экзаменам и времяпровождении с братом и сестрой — они много гуляли, фотографировались, снимали много видео для канала, а когда подписчиков стало больше (цифра, разумеется, смешная, но не для двойняшек) Юу, с разрешения отца, подал заявку на участие в детском конкурсе пения и теперь проводил много времени за репетициями. За этими мелочами забывались насущные проблемы и жить становилось проще. До Дня рождения было много времени, но поддавшись благодушному настроению, Ичиро заранее купил брату и сестре подарки, потратив, как и планировал, всё накопленное. Для Юудэя ему удалось выцепить видеоигру и настоящий антиквариат — очень старый, но когда-то безумно популярный комикс о Всемогущем «Дальше предела: начало», о котором сейчас почти не помнят из-за потока ярких новинок. С подарком для Хинаты пришлось напрячь ум и побегать по магазинам, но в конце концов нашёл по бюджету пёстрый рюкзачок, дневник с замком и небольшую мозаику. Уже дома он спрятал покупки глубоко в шкаф и теперь надеялся, что они не окажутся найденными раньше положенного срока; не мог дождаться долгожданного праздника и увидеть первую реакцию на подарки. Свой День рождения Яманака ни с кем не обсуждал, хотя знал наверняка, что двойняшки задумали приготовить ему торт, но никак не могут определиться с дизайном и без конца из-за этого спорят. Что до родителей, то он надеялся, что они сдержат обещание и переведут его в другую школу, а думать об обратном не хотелось. «Мне стукнет пятнадцать лет. Нет, конечно, я знал, что это произойдёт, но сейчас не могу поверить, что это взаправду: этот год был просто отвратительным и я уже думал, что он никогда не закончится. Пятнадцать, аж целых пятнадцать! Круче только шестнадцать! Скорее бы, уже не могу!»

***

С началом триместра вопрос: «В чём основное отличие фильма от книги?» стал самым частым у учителя литературы. По её прихоти они смотрели киноадаптации прочитанных произведений, помимо книг анализировали работу режиссёра, пытаясь отгадать или выдумать какой-то глубинный смысл в расхождении от оригинальной истории, конспектировали всё сказанное друг другом, а уже дома излагали собственное мнение в длинных сочинениях-рассуждениях, которые сдавали на проверку хотя бы раз в неделю. Новым форматом занятий радовались все, и Ичиро не стал исключением: больше никто не заставлял его читать куски из скучных произведений и не источал яд за безэмоциональное чтение. Ему оставалось выполнять минимум — писать ненавистные сочинения и вовремя их сдавать. Правда был один нюанс, заключавшийся в разборе некоторых работ. В плохие дни учитель Аханэ вспоминала о его существовании и охотно высасывала из него всю душу, не желая принимать чужое мнение. Конечно, в этом внимании была и его ошибка: чаще всего он обходился бездумным переписыванием в сочинение всего того, что проговаривали на уроках, но были и редкие моменты, когда ему хотелось высказать своё настоящее мнение, особенно, если нахваливать было совершенно нечего. — И почему тебе даже оно не понравилось? Отмахнуться от вопроса было нельзя. Как-то раз, устав повторять одно и тоже, он посоветовал учителю перечитать его сочинение и отстать — та развопилась, хуже гарпии, вызвала в учительскую, где при поддержке классного руководителя высказала всё, что думает о его поведении и пообещала в следующий раз довести всё до директора. — Потому что если повесть — одна сплошная слёзодавилка, то фильм по ней не может быть другим, — но ответа учителю было недостаточно, и после замечания о недопустимости вульгарных слов ему пришлось продолжить. — Сюжет банальный: с самого начала было ясно чем всё закончится. Главный герой преподносится как злодей, но по факту-то он ничего не сделал, чтобы быть плохим. Я думаю, автор написал об этих перерождениях в животных только для того, чтобы все поплакали от жалости за бедных зверушек. — Хочешь сказать, что тебя совсем не тронуло, как главный герой спасал родственников ценой своей жизни? — Нам в самом начале говорят, что у него неограниченное число попыток. За что нам переживать? Больше половины книги — это описание глупых смертей героя, а не сюжет. — А ты не думал, что причина твоих вопросов — невнимательное чтение? Главный принцип мастерства: «показывать, а не рассказывать», и автор говорит с нами через детали — каждое перерождение героя и есть символизм. Сначала нам показывают какой грех совершил герой, потом показывают его смерть, новое воплощение, в котором он получает наказание, усваивает урок и через жертву искупляет свой грех. — Почему он перерождается только в домашних животных? Кот, собака, черепаха, хомяк, попугай — у многих есть или был хоть кто-то из них. Очень удобно, как раз, чтобы каждый мог сравнить героя со своим домашним питомцев и расплакался. — Яманака-чан говорит о себе? Накамура говорил мерзким, писклявым голосом и лишь по этой причине жалкое подтрунивание вызвало в классе смешки. — Ты бы ему посочувствовал, переродись он в комара? Замечание Масами неожиданно обрадовало учителя — та закивала и небрежным взмахом руки просила ту продолжить мысль, но одноклассница замешкалась, пробормотала нечто невразумительное. — Яманака-кун, для тебя персональное задание. Подготовь проект на тему: «Образ смерти в классической и современной литературе», обязательно сделай для наглядности презентацию, но только так, как я учила. Презентация — это помощник рассказчику, а не его доклад. Это ясно? Отлично, а срок у тебя… Ой, учитывая, что ты всё ещё несёшь мне доклад с прошлого триместра… До следующей недели, как раз к концу триместра. Дам тебе шанс получить дополнительные баллы, а если не принесёшь — не допущу к экзамену. Присутствующие только злорадствовали, а Накамура, повадившийся ходить на дополнительные занятия из-за неутешительных результатов тестов, пообещал учинить ему расправу, если он снова не принесёт доклад и их накажут контрольной. — Смотри, а то переродишься в комара, а я тебя случайно прихлопну. Хотя от насекомых и то больше толку, чем от тебя. Может, ты это… Попробуешь стать мухой? — Да пошёл ты. — Учитель, а как вы думаете, он сможет поступить в Юэй? Ну это же невозможно, согласитесь. Ребята снова захихикали, начали перешёптываться, обсуждая «мечты ботаника». Им было невдомёк, что геройская академия вовсе не была его целью, «билетом в жизнь», как любили выражаться учителя, потому глупые шутки не задевали гордость и до сегодняшнего дня он реагировал на них со всем доступным ему спокойствием. Аханэ изо всех сил сдерживала лезущую на лицо язвительную улыбку, но как ни пыталась покусывать губы, у неё не получилось сохранить внешнюю беспристрастность. Сама того не ведая, она показала свою прогнившую сущность, наглядно продемонстрировав почему нравоучения этого человека нельзя воспринимать всерьёз. Её голос был полон язвительной иронии, которую та даже не пыталась скрыть. — Ты хочешь поступить в Юэй? На образовательный факультет или факультет менеджмента? В классе начались громкие перешёптывания: «Он захотел стать первым бесталанным в Юэй? Может он забыл, что беспричудный? С его оценками на общеобразовательный факультет? Да он туда уборщиком захотел устроиться! Ему не привыкать мыть унитазы. В Юэй есть какие-то льготы для ущербных?». — Не собираюсь я туда поступать, — просипел он, когда уже не мог терпеть жар на щеках. Мерзкие слова будто проникали под кожу и медленно сжирали его заживо. — А зачем ты тогда пришел с мамой на день открытых дверей? — С той случайной встречи в стенах геройской академии Масами не упускала возможности напомнить об этом окружающим. — Ты не понимаешь, он просто ходил посмотреть. Накамура громко расхохотался, едва не хрюкая от восторга, заражая весельем остальных ребят. Его лающий смех вскоре сменился кашлем — была надежда, что одноклассник задохнётся мокротой, но того не произошло. — Поделись с нами своими планами. Раз не подготовил проект, то хоть расскажи. Учитель даже не представляет сколько слов он сейчас сдерживал, сколько невысказанных ругательств и претензий въелись ему в глотку и медленно отравляли его жизнь в течение двух лет средней школы. Знал бы хоть один из присутствующих в классе его мнение о компетенции здешних учителей и воспитании учеников!.. Они ведь даже не понимают, что с ними бы здесь случилось, будь у него нормальные родители, которым не всё равно на издевательства в школе!.. Думали ли о том, что случилось, поди он в полицию после первой же драки? — Я сдам экзамены и переведусь в другую школу. В следующем году можете меня не ждать. Класс наполнился довольными ахами и театральными криками радости, но громче всех был стучащий по столу в припадке чувств Накамура. — Правда? А куда ты хочешь перейти? — спросила Аханэ, когда стихла первая волна эмоций. — В нормальную школу. — Для ущербных. — Кто это сказал? На вопрос учителя ответа не последовало, а из-за воцарившегося в классе шума распознать говорящего оказалось невозможно. Он старался высидеть последний урок с прямой спиной и серьёзным лицом даже когда его телефон стал безостановочно дребезжать от уведомлений о новых сообщениях в школьном чате, а мозг стал катастрофизировать последствия несдержанности. Долго ждать не пришлось: со звонком ребята выскочили из класса, обсуждая новость, а учитель Аханэ задержала его под предлогом повторить требования к проекту и после непродолжительных объяснений всё же не выдержала. — Уходишь, значит? — она была такой плохой актрисой, что при попытке показать сожаление её лицо перекашивалось странными судорогами. — Очень жаль. Ты способный мальчик, только трудиться совсем не хочешь. У него же не было желания играть в этом спектакле лицемерия. — Можете не стараться. Я знаю, что вы вне себя от счастья. Вы все просто выжали меня отсюда. — Глупости, никто тебя отсюда не гонит. — Как скажете. Могу идти? Мне надо на дежурство, — но он врёт, потому что собирается с него сбежать, а каждая секунда задержки здесь отдаляла его от свободы. — Конечно, хороших выходных… И едва переступил порог кабинета, как услышал вдогонку: — …надеюсь, в новой школе ты встретишь таких же, как ты. И замер, не найдя в себе силы ни чтобы уйти, закрыв за собой дверь, ни развернуться и ещё раз посмотреть в глаза злобной стерве. — Что? — Ну, знаешь, найдёшь людей со схожими интересами, взглядами на жизнь — друзей, одним словом. Он ушёл, снова смолчав, затолкнув все эмоции в глотку — пусть их было столько, что голова кружилась, разрывалась изнутри, вторя каждой пронесшейся гадкой мысли. Торопясь к выходу, думал, как было бы здорово, придумай люди слово, обозначающее тех, кто измывается над беспричудностью. Ведь есть «расист», «нацист», а чем они лучше? Есть много оскорбительных выражений, но почему до сих пор нет одного для таких ублюдков? Есть причуда, нет её — да боги, кому какая разница? Не все же будут профессиональными героями, не каждому досталась полезная причуда, но нет, всем жизненно необходимо обозначить есть она или нет. — Опять сбегаешь?! — донёсся до него крик классного руководителя, чьи три глаза с удвоенной силой закрутились вокруг оси — того гляди, выпадут из глазниц и покатятся по полу. — Нет, ну что за безответственность? Почему я должен ловить тебя, чтобы напомнить о твоих же обязанностях? Ему не хватило каких-то жалких секунд! Даже тело отказывалось верить в провал и всем существом порывалось выглянуть за угол — туда, где в конце коридора был выход из школы, но учитель Кимура загородил проход, показательно вытянув руку в противоположную сторону. Проходящие мимо одноклассники только заулюлюкали, пожелав счастливого дежурства — Ичиро показалось странным, что они ещё не ушли домой и уже думал о причинах странного поведения, но классный руководитель сбил его с мысли. — Вот твои инструменты, — возле парты стояли видавшие лучшую жизнь веник, ведро с тряпкой и швабра. — Если так торопишься — работай живее. Как всё сделаешь, занесёшь мне ключи в учительскую. Понял? — Да. Объяснять что-то учителю Кимуре было бесполезно: он отказывался замечать, что одноклассники специально мусорят в кабинете в день его дежурства и лепят жвачки где ни попадя, что куда-то исчезает тряпка для доски или моющие средства оказываются не на своих местах — оно давно превратилось в новый вид издевательств, где ему раз за разом приходилось наступать себе на горло и делать то, что требовал устав школы. Ещё долго после ухода учителя единственным шумом в кабинете оставались собственные тяжёлые вздохи. В одиночестве его настигают воспоминания о дежурствах в младшей школе, как они с Хигути, Кагеямой и Сузуму всё время дурачились, делая по часу то, с чем можно было управиться за десять минут, как одновременно включали на телефонах одну и ту же музыку, чтобы «звук был громче»; как покончив с уборкой всегда гуляли допоздна, покупали в местном магазине дешевую газировку и мчались исследовать заброшки, а по возвращении домой всегда получали выговор от родителей. Тепло от ностальгии сменяется звенящей пустотой, твердившей, что такое счастье его больше не ждёт. Знал бы как закончится их дружба — никогда бы им не открылся, оставил доброту и искренность для настоящих друзей, а не отдал бы всё до остатка временным товарищам. Он решает покончить с уборкой как можно скорее. Включает музыку в наушниках и начинает работу с самой противной части: отдирает жвачки, вытаскивает изо всех щелей мусор, лишь затем подметает и моет пол. Перед выходом оглядывает кабинет, представляя себя на месте дотошного классного руководителя и пытается усмотреть любую мелочь, к которой можно было придраться. Точно, школьная доска. «Лицо ученика» — как сказали бы многие учителя. И замирает, стоило открыть её боковые дверцы. «Вали, ущербная мразь» — было выведено на середине доски крупными иероглифами. Вокруг них были и другие, написанные уже разными почерками, складывающиеся в оскорбления, самыми частыми из которых оказались: «пидор», «хуесос», «конченный». На боковых дверцах оказались рисунки — среди изображений гоблинов и половых органов каким-то образом затерялись насекомые и животные, но каждое с человеческим лицом. Очевидно, его. В груди что-то неистово жжёт и спирает дыхание — он садится на парту, смотрит на доску и смиренно ждёт головокружения, панической атаки, конца света — да чего-угодно, что привело бы к логическому завершению этого отвратительного дня. И ничего не происходит. Ему не становится плохо. Классный руководитель не врывается в класс с расспросами почему он так долго убирается. Телефон не разрывается от звонков родителей. «А почему они должны позвонить?» Ах, ну точно, совсем забыл. В конце концов, Ичиро вытирает всё с доски. Сначала медленно, затем яростно, остервенело, словно каждым резким движением заталкивает их в самые дальние закрома памяти, где никто и никогда не узнает о уязвлённой за сегодня в очередной раз гордости и его страшном одиночестве. Он ведь совсем взрослый, ему почти пятнадцать лет. Нельзя распускать сопли, показывать слабость — всё это можно маленьким брату и сестре, потому что им всего лишь восемь и это они совсем крохотные, маленькие дети. Это просто нужно пережить, повторяет он про себя и неизбежно добавляет, что ему плевать на окружающих. Если бы ещё это было правдой.

***

Сегодня к ним должен был приехать папа — то был заранее обговорённый выходной с продуманной программой-обещанием сходить в кинотеатр, кафе и при условии хорошей погоды прогуляться по парку. Двойняшки ждали встречи со свойственным им нетерпением и, кажется, за мыслями об отдыхе забыли о проблемах в доме и не задавали неловких вопросов. В час «икс» он просто не приехал. Не предупредил об изменившихся планах, не удосужился написать короткое сообщение или хотя бы позвонить. Сначала была мысль, что что-то случилось. Голова разрывалась от предположений что могло произойти, но папа ответил на звонок с третьего раза и только сказал: «Я занят, перезвоню». При этом голос его не показался злым, грустным, напряжённым — то было поразительное спокойствие, к которому подросток стремился не первый год, но так и не достиг. У него едва получилось усадить разодетых для прогулки брата с сестрой за телевизор, останавливая поток острых вопросов. Не знает он когда приедет папа и будет ли вообще. И ему не хочется быть козлом отпущения, сообщая им эту новость. Это несправедливо, в конце концов! Почему обещания не сдерживает папа, а все последствия должен разгребать только он? Дурное предчувствие холодило руки — прошло уже немало времени, а отец всё не перезванивал. — Вы ещё дома? — говорит им мама вместо приветствия. После череды ночных дежурств её лицо казалось высушенным, как у скелета, а кожа бледной, почти прозрачной. Ичиро помогает ей с пакетами, забирает грязные вещи и сразу загружает стиральную машину, ставит для неё чайник и разогревает еду, отвлекаясь от тяжёлых мыслей за домашними обязанностями, но началась ругань. — Ты всё врёшь! — Ты как с матерью разговариваешь?! Живо извинился! — Не буду! Несмотря на физическое превосходство и разницу в росте, каждый раз ему приходилось переступать через страх, вставая между матерью и братом. — Не кричите, успокойтесь, — но говорил он это и себе, чувствуя пронзившую тело жалкую дрожь, а знание, что где-то рядом сидит Хината, закрыв уши руками, не придавало ему ни стойкости, ни так необходимой жёсткости. — Отойди от него! Мама хватает его за руку, дёргает, но не сразу понимает, что сдвинуть с места четырнадцатилетнего подростка не так просто. — Ещё причуду используй, — говорит он с явной иронией, но руку ему отпускают. — Она сказала, что папа нас бросил! Выдержать прямой, яростный взгляд было невозможно: когда маму переполнял гнев, она выпучивала светло-голубые глаза так, что становилась похожей на умалишённую. — Ты какой реакции ждала? — Хочешь сказать, я не права?! «Не поддавайся на провокации. Говори спокойно и вежливо» — Не отвечай, пожалуйста, вопросом на вопрос. — Я говорю правду, какая она есть — нравится вам это или нет. Но почему стрелка не поворачивается в другую сторону и они не могут реагировать так, как им вздумается — нравится ей это или нет — было непонятно. Юудэй порывался что-то сказать, но у Ичиро получилось извернуться и закрыть ему рот — напоминание об обещании молчать, когда он разгребает за ним последствия длинного языка. — А может это вам стоит снять розовые очки? Верьте ему, конечно, он же только правду говорит. Папа ведь у вас — во! А я так, всего лишь мама — обслужи и подай, да?! Об меня можно ноги вытирать?! Я работаю, я вас обеспечиваю, я вас кормлю, и я делаю всё, чтобы вы ни в чём не нуждались, а вы только берёте, берёте и ничего не отдаёте! От бесконечного «я» на языке завертелось грубое выражение. Как у неё получалось вывернуть разговор под другим углом и опять выставить их виноватыми? Почему в этом доме такая хорошая звукоизоляция, что мать не боится показаться перед соседями истеричкой? Успокоить её, прервав череду воплей получается только благодаря умасливанию, как это называют тактичные люди. Он долго с ней соглашается — «да, мам, ты очень много для нас делаешь», «ты права, нам надо показывать свою благодарность», потом предлагает ей поесть, но она отказывается (очевидно напитавшись их нервами) и уходит к себе в комнату. И лишь потом он замечает на тыльной стороне ладони тонкую, едва заметную царапину — та не болит, не приносит дискомфорта, но само её наличие заставляет чувствовать себя никчёмным и слабым. Вот же истеричка. — Почему она говорит про папу гадости?! Она всё врёт, он нас никогда не бросит! — Тихо, — низкий, предупреждающий о неприятностях голос помогает утихомирить брата. Нет, всё же Юу и мама похожи больше, чем им всем кажется; его же самого с ней объединяет только внешнее сходство, но никак не взрывной характер! — Или тебе мало криков? — Когда приедет папа? — Опять ты о своём, — вырывается у него страдальческий стон. — Досматривайте мультик, а я позвоню ему. — Ты куда? — На улицу, там связь лучше. Холодный воздух остужает лицо, помогает собраться с мыслями и не поддаться панике, когда звонок снова проигнорировали. Он случайно увидел, как папа припарковал машину у соседнего дома. Недолго думая, помчался к лестнице, а выйдя из подъезда стал свидетелем, как отец помог смутно знакомой женщине выйти из машины, а она поцеловала его, по-собственнически хватала за плечи и прижималась к нему всем телом. Потом женщина отлипла и после непродолжительного разговора ушла. Стоило ей повернуться к нему в профиль, как Яманака узнал в ней Цубаки-сан — своего бывшего работодателя и застывает с широко открытым ртом. Потом пришло осознание: папа встречается с женщиной, к которой сам же когда-то устроил его на подработку, и из-за неё опоздал к ним на несколько часов. На душе стало склизко и гадко. У него было чувство, что они проиграли какой-то тёлке в борьбе за внимание отца. Интересно, а сколько думал он перед тем как выбрать её, а не их? Что было в его голове, когда расставлял приоритеты? Папа ни разу не взглянул в сторону Цубаки-сан — та выкручивала шею, очевидно, надеясь на ещё порцию внимания, а тот в приподнятом расположении духа достал из багажника пакет, закрыл машину и уже тогда увидел его. Но Ичиро не дождался от него ни смущения, ни неловкости. Словно ничего не произошло. — Чего так смотришь? Призрака увидел? У него с трудом вышло покачать головой. — Ты из-за неё опоздал? — спросил обессиленно, не чувствуя под ногами пол. — Не устраивай сцен, — и от него снова отмахнулись. Так просто, словно он был насекомым. Потом ему посмели подмигнуть. — Пойдём лучше, хочу вам кое-чего отдать. Лифт спускается на первый этаж, по ощущениям, целую вечность. Стойкий запах женских духов раздражал нос, вызывая первые признаки тошноты. В закрытой кабине лифта становится только хуже, и чтобы не думать о вставшей поперёк горла желчи, он решается поговорить. — Они тебя ждали, — и старательно избегает упоминания о своих чувствах, потому что от одной лишь мысли пожалеть себя к глазам поступает унизительная влага. — Они всю неделю готовились, с самого утра спрашивали о тебе, а ты просто берёшь и без объяснений опаздываешь на три часа. Захотел — приехал, захотел — продинамил их? — Мне уехать? — строго спрашивает он. Ему оставалось только плотно сжать губы и молчать, понимая, что любое неправильное слово приведёт к ещё большим проблемам и без конца повторять себе, что терпит это унижение только ради брата и сестры. — Запомни раз и навсегда: никого из вас не должно волновать с кем я сплю, понятно? Найди уже подружку и не лезь ко мне с больными вопросами. Горло раздирают невысказанные оскорбления: это у него какие-то не такие вопросы? Ему нужно было встретить папашу с радостными объятиями и похвалить за новую женщину?! И с ним хочет жить Юу? С человеком, которому плевать на всех, кроме себя? Что же у них будет за жизнь? Папа, который всё время на работе, живущая под боком незнакомая ему гордячка и детоненавистница Цубаки, а восьмилетний ребёнок будет предоставлен сам себе? Как Ичиро сможет проконтролировать его? Разговаривать, кормить, проверять уроки — кто это всё будет делать? — Ты знаешь, что Цубаки ненавидит детей? Как они с Юу вообще будут уживаться? Когда ты их познакомишь? Папа посмотрел на него как на умалишённого. Они застопорились у входной двери, не рискуя обсуждать такие вещи при остальных. — Не собираюсь я этого делать. — Как это? Она не будет с тобой жить? — Никто из вас не будет со мной жить. Откуда ты вообще взял этот бред? Лицо вмиг побагровело, а от охватившего его бешенства перед глазами всплыли тёмные пятна. — Юу сам мне сказал, что хочет жить с тобой! Я тебе это говорил!.. Яростный папин взгляд его остужает, заставляет попятиться и почти вжать голову в плечи. — Перехочет. Слушай, хватит уже устраивать цирк. Я не буду подстраиваться под каждую вашу хотелку. Вы будете жить с матерью и это не обсуждается. Мне предлагают длительные командировки заграницей, большие деньги и ты думаешь, что я откажусь? Что переведу вас на домашнее обучение и буду таскать за собой? Чужая отстранённость ошеломила его. В горле запершило, а пламя с лица перешло на глаза. Приходилось дышать через раз и выкручивать пальцы, лишь бы не показывать жалкую слабость. О них говорили, как о вещах. Кажется, у него помутился разум, и он простоял в тишине вечность. Забыл все слова, как складывать их в предложения и говорить без ругательств. «От этого что-то изменится? Он стал свободным мужчиной и теперь может делать всё, что хочет, и ты думаешь, ему нужен прицеп? Вы будете только мешать ему жить» — Ты уезжаешь? Когда ты собирался нам это сказать? — Когда узнал бы точные даты. Всё, допрос окончен? Могу зайти? Его выставили виноватым, оставили за дверью давиться ужасом и отвращением, пока в квартире отец сполна радуется горячему приветствию двойняшек и незаслуженно получает их любовь. Лицемерием забирает у брата с сестрой детскую наивность и доброту, пачкает их гнилью собственными руками. Объятиями оставляет на них запах женских духов. Кормит их пустыми обещаниями и мерзкой ложью. Дети радуются новым портативным приставкам — Юудэй, уже разобравшись с настройками своей, помогает Хинате, показывает ей на что нажимать, какие есть игры и во что ей стоит поиграть в первую очередь. Свой подарок он даже не смотрит, только сжимает коробку со всей силы и стискивает зубы. С трудом сдерживается, чтобы не вернуть его и не сбежать в комнату, закрывшись на замок. Мама была права: от них откупаются. Развлечения, дорогие игрушки — всё это нужно для того, чтобы показаться самым лучшим. Непременно он подарит им на День рождения котёнка и щенка, а потом просто улетит, уйдёт из их жизни, обещая приезжать на каждые каникулы, но самом деле раз в год. Их хотят бросить. Ему хватает наглости говорить об этом прямо в лицо! — Идёшь? Теперь улыбка на папином лице не могла его обмануть — сейчас он видел холод и равнодушие. Резкое сочетание запаха духов и одеколона вызывало приступ головной боли и подкатывающую к горлу тошноту — или то была реакция на открывшееся двуличие? — Нет, останусь дома. — Почему? — двойняшки были единственными, кого взволновал его резкий отказ. — Ичи, идём! Ты чего? Будет весело! — Не приставайте к нему. Пусть сидит в одиночестве, если ему так нравится. Папины слова так похожи на те, что когда-то ему сказал двоюродный брат, только бьют гораздо сильнее. — Спасибо. Сарказм был очевиден. Ичиро хотел, чтобы они ушли, оставили его одного давиться от собственной безнадёжности, но всё же где-то в глубине души надеялся, что папа вылезет из своей брони лицемерия и поддержит его, скажет хоть одно слово в утешение и начнёт общаться с ним, как прежде — до треклятого переезда, болезни и смерти бабушки, до решения о разводе. Но они ушли. Весь оставшийся день он просидел в комнате, упёршись локтями в колени и зарывшись пальцами в волосы. Сторонний наблюдатель мог решить, что подросток глубоко задумался, закопался в тяжёлых мыслях; оставил бы его наедине, освободив от непрошенных советов, позволив поддаться меланхолии и дать возможность погрустить, не боясь осуждения. И только тот, кто действительно захотел бы понять его состояние, увидел бы разбитый взгляд и осознал, что это одиночество не было добровольным. Окликнул, поинтересовался бы всё ли в порядке и в ответ обязательно услышал бы ранее скрываемый, отчаянный вопль. В тетради появляется несколько записей размашистым почерком с признанием в искренней, животной ненависти к родителям. На руках снова появляются порезы, а потом скрываются за рукавами толстовки.

***

Ичиро чувствует, что в нём что-то изменилось. Причина, к сожалению, была не в приближающейся отметке «пятнадцать лет», а в снова зазвеневшей внутри пустоте. Он потерял силы улыбаться даже двойняшкам, с трудом заставлял себя сделать ненавистную домашнюю работу и хоть что-нибудь поесть. Мог по часу сидеть за учебником, перечитывая один абзац десятки раз, но так и не понять смысл. Засыпал вечером в повседневной одежде и просыпался глубокой ночью, с трудом заставлял себя принять душ. — Ичи, вставай, мы опоздаем, — будила его Хината тихим, нежным голосом. Иногда он думал, что она всё понимает, поэтому не торопит, говорит осторожно и всё смотрит в душу выразительными глазами. И ему правда жаль. Совестно так, что хочется удавиться, но у него нет сил поднять голову. — Рота, подъём! — орёт Юудэй в лицо и заваливается сверху, пытается пощекотать, стянуть одеяло и скинуть с кровати. — Вста-вай! Вста-вай! Ты опять не спал, да? Хватит учиться по ночам! — У тебя сегодня экзамен! Ты забыл? С великим трудом ему удалось встать. Не знает откуда нашлись силы умыть лицо и переодеться в форму. Точно, началась неделя экзаменов, но оттого сложнее взять себя в руки и показать на тестах свой лучший результат. Этого хотел не только он, но и одноклассники, иронично интересующиеся уровнем подготовки и сколько нужно набрать баллов для перевода — неприятно было узнать, что над ним шутили и те, кому он ничего не сделал. «Стадо. Что с них взять?» Но как сказали бы родители: «если все настроены против человека, то может дело в нём?». — Не переживай, у тебя всё получится, — Хината держала его за руку и всё пыталась заглянуть в лицо. — У нас с Юу сегодня тоже тест. Но мы не волнуемся, да? — Пф, там всё легко! Есть варианты ответов! Но Ичиро чувствует, как его начинает мутить — прилагает все силы и с трудом открывает окно в вагоне электрички и очень хочет высунуть голову, вдохнуть свежий воздух. — Друг, как себя чувствуешь? От этого голоса голова начала кружиться с новой силой. Накамура со своими дружками. — Это кто? — сестра боязливо крепче стискивает ему руку и прижимается. — Он о нас не рассказывал? Как так? Мы же его лучшие друзья. Ребята сдавленно хохочут от абсурдных слов, по-хозяйски садятся напротив и пытаются заговорить с двойняшками. Ичиро не даёт этого сделать: отбивает их протянутые для пожатия руки и всё тщетно пытается увести их в тамбур или другой вагон, но ноги так ослабли, что по инерции, едва приподнимаясь, тут же валится обратно. Когда у него получается встать, Накамура толкает его в плечо, заставляя сесть обратно. Нельзя устраивать при двойняшках сцен, но как же мерзко осознавать, что кто-то может так бессовестно втаптывать при них его в грязь! — Чего ты хочешь? Вопрос был риторическим: Ичиро как никто знал, что всё это лишь очередная попытка его унизить, выставить посмешищем. — Ты чего? Не хочешь со мной поговорить? — он фальшиво улыбается, скаля зубы. — Тебя как зовут, сестрёнка? А твоего братика как? — Хината, а он Юудэй. Ребята снова заржали, озадачив двойняшек. Ичиро начало трясти, но он не знал, как выкрутиться из ситуации, не обматерив сейчас ублюдков. Не был уверен, что его не захотят ударить при детях. — «Солнце» и «Герой»? Какие красивые имена, надо же. Ичи, друг, а чего над твоим именем не заморачивались? Или ты из залётных? — Накамура, свали. — А у вас есть причуда или вы как братик? И он застыл, не веря своим ушам: откуда столько гнили?! Неужели им недостаточно унижений в школе и в интернете?! — Уйди, — чувствует волнение двойняшек и переступает через гордость, ненавидя себя ещё больше. — Накамура, пожалуйста, поговорим потом. Он не знал, что способен так умолять. Что гордость позволяет искать помощи у одноклассников, взывая их к совести, но те оставались глухи к его просьбам и веселели ещё больше. — Да ну тебя. Я просто хочу подружиться с этими пупсами. — Почему ты его задираешь?! — возмущённые крики Юудэя оглушают, заставляют покрыться ледяным потом и тщетно дышать, не думая о сжимающейся невидимыми тисками груди и расфокусированном взгляде — признаках панической атаки. — Он же сказал тебе уйти! — Тише, герой. Нельзя грубить взрослым, — пропела Масами и попыталась его погладить, за что получила от брата шлепок по руке. — Не трогай меня! Мир перед глазами совсем плывёт, тело становится совсем ватным и пот рекой льётся со лба. — Юу, сядь, пожалуйста. Ребят, в школе поговорим. — Почему ты даёшь себя обижать?! Упрёк брата заставил его отчаянно побагроветь и вмиг пожелать исчезнуть, провалиться сквозь пол и потеряться между колёсами, даже если это означало намотаться между ними переломанной куклой. Ичиро удерживает двойняшек на месте, не позволяет им встать и снова встрять в разговор, хотя больше всего хочет использовать эти руки по-другому: вмазать одноклассникам по их наглым рожам и выкинуть из вагона. — А где твоё «пожалуйста»? — Накамура наклоняется ближе и почти шепчет. — Не боишься, что будешь потом просить прощение на коленях? Яманака успевает закрыть двойняшкам глаза прежде, чем Ямагучи решил при них скорчить отвратительную рожу, имитируя отсос. — Лучше попроси своего дружка. Вон, как наслаждается. — Слышь, я тебе… — Тихо, Ацуши. Встретимся в школе, ущербный. Ребята ушли в другой конец вагона, громко переговариваясь, смеясь над его поведением, отпуская непристойные шутки. Ичиро поддался панике и вовсе не слышал возмущения сопротивляющихся двойняшек: схватил их за ворот рубашек, вышел на перрон, быстро смешался с толпой и оказался на улице. Он чувствовал, как противно липла к телу майка с рубашкой и что от него страшно несло пóтом. Ужас внутри был так велик, что ему мерещился запах приближающейся смерти, но отнюдь не той, что приходит к людям во сне, забирая в свои лапы тихо и безболезненно. — Кто это?! Почему мы ушли?! — Юудэй настойчиво дёргал его за руку, совсем не понимая, что старший брат и без того едва не валится с ног. — Это не наша остановка, — блеет Хината, испуганно глядя по сторонам. — Нам на следующей надо было. — Пешком дойдём. В этот раз он не хватает их, не держит за руки, а идёт вперед, почти бежит от загробного шёпота, бьющего в спину с каждым порывом ветра. Безопасное место оказалось далеко, вдали от поездов, лестниц, проезжей части и толпы людей, где никто не смотрел укоризненным взглядом. Они остановились в небольшом переулке недалеко от ворот младшей школы — взмыленные и уставшие. Двойняшки переводили дыхание, а Ичиро всё ещё чувствовал костлявые пальцы смерти на своей шее и её слова, произнесённые голосом Накамуры. Это же всё были шутки, да? Мерзкие, похотливые шутки про принудительный отсос — это же не может быть настоящей угрозой? Нет, не может. Накамура и его дружки — гнилые ублюдки с отбитыми шутками, но уж никак не сексуальные извращенцы. Они его просто запугивали, а он повёлся. Да и кто бы посмел такое сделать?! Только психопат, не понимающий, что за что будет наказание. Не могут же они думать, что если он ни разу не фиксировал побои, то его можно?.. — … надо было вмазать! Вот так! И так! — Юудэй горел праведным огнём, взмахивая руками и ногами, пародируя драку. — Ты же крутой! Ты мог их!.. — Надо рассказать маме и папе!.. Глупые, несносные дети! Как же они не понимают, что всем плевать на беспричудного урода, что никому нет до него дела — ни учителям, ни родителям! Не понимают, что после доноса всё станет только хуже и что лучшее, что можно сейчас сделать — это сдать экзамены на высший балл и перевестись из этого ада! — Вы никому ничего не скажете. — Что?! Нет! Как же… Детские крики, так похожие на пытку ультразвуком, разбудили в нём чудовище. — Вы будете молчать, вам ясно?! Да когда вы поймёте, что всем на нас похуй, что мы никому, блядь, да никому не нужны! Хватит липнуть к маме, ныть «а когда же приедет папа?»! Не хочет он больше к нам приезжать! Родители разводятся! Неужели вы этого не видите?! У папаши новая жизнь и он не хочет, чтобы ты с ним жил! А мамаше на нас насрать! У друг друга есть только мы! Едва он попытался дотянуться до брата с сестрой и сжать их в крепких объятиях, как почувствовал сильный удар по лицу — из-за неожиданности и слабых ног его развернуло, и он рухнул на колено, схватившись за пострадавшую щёку. Рядом хлынула вода, растекшись кривой лужей и намочившая ему края брюк. Юудэй заслонил собой Хинату — детское лицо, перекошенное от ярости и слёз, было воплощением самого жуткого кошмара. Сестра держала его за руку, наваливалась на плечо, не позволяя снова воспользоваться причудой. — Ты… ты всё врёшь! Папа никогда не… Он любит меня, понятно?! Я ещё раз тебя ударю, если ты будешь обзывать его! — Да открой ты глаза! У него новая тёлка и опоздал он к нам из-за неё! Никто из нас ему не нужен! — Ты врёшь! Он опоздал, потому что у него много работы! — Хватит кричать, пожалуйста! Не надо драться! К нему медленно приходило осознание своей страшной, непростительной ошибки. «Нет, что я наделал? Что я натворил?! Идиот, какой же придурок!» — Простите, я не хотел. Я не должен был так… Тихо, давайте спокойно поговорим? Как раньше? Но они снова дёрнулись. Их лица исказила гримаса ужаса. Они отступили на несколько шагов и выглядели так, словно готовы сбежать от него в любую секунду. Сердце заныло с новой силой. Вопреки собственному отчаянному желанию обнять их, почувствовать родное тепло и поклясться больше никогда так не пугать, сел на асфальт и опустил руки. Давил рвущийся из груди смех и накатывающую волну истерики. Он облажался. Снова всё испортил. Из-за собственной глупости лишился единственного счастья. — Вы… вы не хотите со мной жить, да? Вы хотите остаться с ними? Но их вытянутые от изумления лица говорили лучше любых слов. «Идиот, какой же идиот! Настроил свои воздушные замки и теперь ноешь, что всё выходит не так! Давно пора привыкнуть, что в этой жизни ничего не будет по-твоему!» — Я… Знаете, я думал, что вы захотите жить со мной, чтобы мы были втроём. Я скоро вырасту, правда. Устроюсь на работу, сниму нам квартиру и… — Я буду жить с папой! — Нет, мама и папа любят друг друга! Мы будем жить все вместе! — Хина, не будь дурой! Думаешь, папа просто так с нами не живёт?! «Посмотри на них. Доволен? Это всё ты с ними сделал» В надежде, что всё это окажется очередным бредовым сном, Ичиро сомкнул веки. Сжал их до нетерпимой боли. Щипал себя с такой силой, что мог бы оторвать кусок кожи. Но всё это оставалось отвратительной реальностью. Ему хотелось умереть, да только как он мог сейчас куда-то исчезнуть, бросив здесь Хинату и Юудэя? Надо отвести их домой, а там уже будь что будет. — Не уходите никуда. Я звоню родителям. Мама на звонок не отвечает даже с третьей попытки, а папа снял трубку со второго раза. До приезда отца двойняшки к нему так и не подошли.

***

Ичиро было тихо. На самом деле в доме кипела жизнь: соседи затеяли ремонт и что-то сверлили уже третий час, на кухне и в детской комнате работал включённый двойняшкам телевизор, а благодаря настежь открытым окнам они слышали, как мимо проезжают машины и едва слышно играет музыка из соседнего кафе. А ещё на него истошно орали родители — мама вспоминала всё новые оскорбительные слова, которые охарактеризовали его, а папа обходился менее культурными, но более оскорбительными выражениями, а в моменты неистовой ярости стучал кулаком по его письменному столу. «Безответственный! Безмозглый! Как ты вообще до такого додумался?! Инфантильный! Ты головой вообще соображаешь, что делаешь?! Ты хоть понимаешь какую травму им нанёс?! Считаешь себя взрослым, так и веди себя подобающе! Я очень в тебе разочарован. Ты меня разочаровал» Но ему всё ещё было тихо. И тишина эта была мёртвой, разбавляемая звуками фальшивой жизни. Обвинения родителей не были для него чем-то новым. В конце концов, он всё это слышал от одноклассников каждый день на протяжении двух лет. Их крики были белым шумом, а о присутствии в комнате мамы и папы он бы вовсе давно забыл, не мельтеши они перед глазами. К жизни его невольно возвращала ноющая боль в правой щеке — удар Юудэй оказался достаточно сильным, чтобы оставить на лице огромный синяк. Он устал. У него не было даже сил что-то им доказывать, пытаться объяснить или воззвать к совести, напомнив, что ему четырнадцать и тоже хочет поддержки, заботы и хотя бы иллюзии понимания. Но родители думали иначе, считали его взрослым, чтобы заботиться о детях, но недостаточно для того, чтобы воспринимать как равного. «Недостаточно». Надо же, какое отвратительное слово, и как похоже на «недочеловек». От него даже не требовалось что-то говорить. Достаточно было слушать, стирать остатки слёз и кивать. Кто бы мог подумать, что из-за его отвратительного поступка родители станут единым фронтом и обрушат на него весь гнев. Если бы они знали, как ему уже всё равно. Разве могут тронуть обидные слова того, кто за один день своими руками уничтожил последнюю надежду на счастливое будущее? Его разрывало только от сожаления, что вышел сегодня из комнаты. Зачем он это сделал? Остался бы в кровати и ничего бы не произошло — не было бы встречи с одноклассниками, ссоры с двойняшками и казавшихся бесконечными криков родителей. Ему хотелось уехать. Но куда? Разве есть в этом мире место, где его ждут? «Может тебя психиатру показать?! Я не понимаю в кого ты такой… такой… Ты думаешь хоть о ком-то, кроме себя? Почему ты решил, что имеешь право рассказать им всё?!» Ичиро не знал, то ли так ушёл глубоко в себя, что ничего не слышал, то ли мозг услужливо заблокировал ему эти воспоминания, но он совершенно не помнит, как остался один. В комнате снова не было компьютера, с полок пропали любимые комиксы, а старые наушники валялись на полу с порванным проводом — это должно было свести его с ума, заставить впасть в истерику, но он ничего не чувствовал. Последующие дни превратились в бесконечную череду испытаний, где утро начиналось с маминых криков-требований встать с кровати и сесть в машину, чтобы по два часа ехать по пробкам и под её пристальным контролем зайти в школу. Из последних недель в школе он запомнил только один день. Свой проект по литературе он рассказывает больше самому себе, чем учителю или одноклассникам. Задаёт вопросы и сам же на них отвечает. Не ждёт разрешения и перелистывает слайды, не думая о том, успел ли кто-то переписать его содержимое. Своей болтовнёй у него получается отнять половину урока. От его подготовки учитель Аханэ пребывала в крайней степени замешательства, но всё же нашла к чему придраться: ей не понравилась скомканность повествования и выбор произведений. Когда закончилось дополнительное занятие по литературе, Накамура с дружками затащили его в пустой класс. Как бы он не сопротивлялся и не пытался дать отпор, но точными ударами под рёбра, а потом под колени его заставили упасть; руки, удерживающие его голову, не давали ему смотреть на что-то кроме чужих ног. Мерзкие шутки заставили подумать о самом страшном. — Попроси, Яманака. Тебе сложно? Если Ямагучи просто издевался, то Накамура достал телефон и стал записывать, так близко прислонял к нему смартфон, что несколько раз Яманака мог почувствовать на лице холод от стального корпуса — для разбитого носа это была ещё одна пытка. — В эл-ке у тебя так хорошо получилось просить. Давай ещё разок? Оказаться униженным ещё больше было нельзя, но Ичиро боялся, что уроды придумают наказание, которое ему никогда бы не пришло в голову. Одно слово стоило ему остатков чувства собственного достоинства и веры в людей. — Пожалуйста. — Что? Я тебя не слышу. Значит, как быковать на нас, ты смелый, а как за слова отвечать — пидорас? И за неизбежную влажность на глазах и заикающийся, умоляющий голос ему уже было не стыдно. — Отпусти меня, пожалуйста. Сначала в него плюнули. — Это тебе подарок на прощание, ублюдок. Самодовольные рожи, перекошенные от чувства вседозволенности и самолюбования были последним, что он увидел: сначала на него вылили ведро грязной воды, а потом надели на голову, постучав по основанию. Всё оказалось не так плохо — так себя успокаивал Ичиро, не понимая, почему оставшись один и избавившись от ведра, не поскакал радостно домой, а остался там, уткнувшись лбом в старые напольные доски и не мог остановить безудержный то ли смех, то ли плач — думал, что надорвёт живот раньше, чем успокоится. Видео в этот же час попало в школьный чат и распространилось по перепискам приятелям Накамуры и его дружков. В последний день учебного года на Ичиро кто только не показывал пальцем, спрашивая, куда он дел свой головной убор. Особо гнилые ребята находили в себе наглость тыкать ему в лицо отрывки из ролика, заливаясь хохотом с нарисованной на ведре рожи. Яманака смеялся по своим причинам: брат с сестрой его боялись и избегали, родители упрекали за старые ошибки и держали на расстоянии вытянутой руки, не позволяя отдалиться, чтобы забыть об их существовании, но и не подпуская к себе слишком близко, чтобы признаться в унижениях, а будущее видится отвратительным и мрачным — разве этого недостаточно для смеха? А когда пришли результаты тестов стало совсем невесело: полученные баллы были катастрофой — его жизни, мечты перевестись в нормальную школу и несправедливым результатом месяцев бессонных за учебниками ночей. — Я просто в шоке, — сказала мать, тряся перед ним листом успеваемости. Её слова были правдой: он давно не видел, чтобы она открывала и закрывала рот, не зная, что сказать. — Я не буду давать взятки, чтобы тебя взяли в ту школу! Ты слышишь меня? Не буду!.. Молись, чтобы тебя из этой не исключили. Боги, какой позор!.. В кого у тебя столько мозгов?! Папе он просто прислал фотографию и очень долго ждал. Дрожал, почти что рыдал, безумно хотел проснуться и был уверен: будь папа здесь, бросился бы к его ногам и умолял перевести. Ответ ему приходит в нескольких коротких сообщениях, каждое из которых были ударом в сердце. «Что и требовалось ожидать» «Не парься, ты просто недостаточно старался» «Извлеки из этого урок» Пока Ичиро переживал внутреннюю агонию и старался не удушить себя собственными руками, мама пребывала в своём прекрасном мире, рассказывая им за ужином очередную порцию восхищений в адрес семейки Старателя и однажды казалась донельзя счастливой, выговаривая обвинения в адрес жены «героя номер два» и смакуя их трагедию. — Бедный мальчик переусердствовал с причудой и чуть себя не сжёг. Не окажись я рядом, всё бы закончилось очень печально. Вот куда мать смотрит только, я не понимаю. Вот если дома сидит, не работает, так неужели не видит, что происходит с мальчиком? Неделю трясусь с ним, и ещё столько же придётся, чтобы поставить его на ноги и он смог вернуться в академию. Я тоже женщина, но совсем её не понимаю. Свежие порезы на руках горят адским пламенем — он чешет их, давит через рукава толстовки и с трудом сдерживает от криков в адрес матери. И более чем уверен: даже покажи он шрамы, никто о нём не побеспокоится. «Да, мам. Как только она могла не заметить?» — Мамочка, давай я тебе помогу? Но даже не предложи Хината ей свою помощь, та бы всё равно использовала её как рабочий инструмент, потому что итак без конца таскала на работу, где учила использовать причуду на живых людях. — Конечно, — мамина улыбка была суха, а следующая новость хоть предполагалась радостной, но звучала донельзя угрожающе. — Всемогущий в благодарность за помощь передал тебе вот это. Береги его, поняла? Другого такого никогда не будет. Она достала из сумки конверт и под их пристальными взглядами аккуратно вскрыла его, не позволив Хинате к нему даже прикоснуться: «порвёшь, испортишь». Подарком оказалось рекомендательное письмо, гарантирующее поступление в геройскую академию Юэй, которое она всем показала, но даже не дала подержать и сама убрала в якобы надёжное место. — Ты чего расстроилась? Это же круто. Но сестра к его словам осталась глуха. — Я хотела… чтобы мы все сфотографировались с ним. Он ведь согласился… Мать на её признание цокнула, недовольно поджала губы: — Тоже мне придумала. Потом ещё «спасибо» мне за это скажешь. Ичиро вспомнил старый и почти забытый разговор: — А не ты говорила, чтобы мы всего добивались своим трудом? — Я уже смирилась, что никто из вас не пошёл мозгами ни в меня, ни в вашего отца. А потом продолжила, будто их здесь не было: — Мать — дипломированный врач с красным дипломом, папа — полиглот с двумя высшими образованиями. В кого только пошли? Не знаю. Даром, что моя причуда досталась, а то совсем бы пропали. Про него она так ничего и не сказала.

***

Ему придётся остаться в этой школе — это было ясно с самого начала, когда только пришли результаты первого экзамена, но что-то внутри ещё противилось этой мысли, надеялось на чудесное спасение. Родители во время семейного ужина, который должен был стать последним в их браке, были по-судейски беспристрастны и холодны. — Ты же понимаешь, что с твоими результатами ни о каком переводе нет и речи? — Вы мне обещали, — он помнил, как тряслись его колени и что он был на грани, чтобы кинуться им в ноги и расцеловывать пальцы, пока на губах не появятся мозоли. — Я не буду платить за частную школу. Бизнес родителей нестабилен, не знаю, получится ли его сохранить, а лишних денег у меня сейчас нет. Лучше отложим их тебе на институт. — У меня их тоже нет. Я изначально говорила, что против этой идеи, но готова была пойти на уступки, если ты хорошо сдашь экзамены. Но сам видишь свои баллы — их даже вслух стыдно произносить. Твой классный руководитель сказал, что это худший результат в классе. Ты вообще читал учебники или только делал вид? — Наоми, брось. Перенервничал или переоценил себя — всё может быть. Просто сделай всё возможное в следующем году, ладно? Сын, я не шучу. Тебе нужны высокие баллы для хорошей старшей школы. — Я хочу в колледж. — Перехочешь. Только старшая школа и высшее образование — ты меня понял? Не гробь себе жизнь дурацкими хотелками. — Какая жизнь? Вы меня убили. — Не драматизируй. Чего как девчонка-то? Но Ичиро это сказал не для красивого словца. За каникулы он превратился в живого мертвеца — побледнел, осунулся и совсем не покидал комнату, не видя в этом никакого смысла. Зачем ему вставать, выходить из дома, если он всё равно вернётся сюда? Он больше не хочет думать, как объяснить брату и сестре горькую правду. Не хочет становиться козлом отпущения. Ему надоело выслушивать по федеральным каналам бред про беспричудных, что якобы «бесталанность» — это патология, а ещё у них гены преступников и больных шизофренией. Сколько бы раз не опровергали слова фальшивых учёных, сколько бы не выходило статей и передач, рассказывающих об этих заблуждениях, но когда-то сказанная одним человеком чушь повторялась снова, с бешенной скоростью распространялась среди блогеров и журналистов «жёлтых газет». Из ещё популярной год назад рубрики «Герои нашего времени» убрали всякое упоминание беспричудных — в интернете эти посты оказались стёрты, а комментарии стерильно вычищены. Мама поднимала его криками, обвиняла в дешёвой попытке привлечь внимание и всё спрашивала в кого он вырос таким ленивым и неблагодарным ребёнком. Ей было невдомёк, что у него просто не было сил встать. Будто страшная болезнь сковала его тело, лишила чувствительности и оставила лежать тяжело дышащим овощем. Ему было всё равно на хобби — оно потеряло всякий смысл вместе с ссорой с Юу и Хинатой. Как же он жалел, что когда-то не поддержал брата на его выступлении! Что не сказал, как искренне восхищается его талантом и что совсем не хочет, чтобы тот шёл в профессиональные герои. Почему он никогда не говорил сестре, что считает её очень красивой, доброй даже к тем, кто этого совершенно не заслуживает? Вот бы они никогда не пошли по стопам матери: их там пожрут и выплюнуть остатки. Совсем как его, только без геройской подоплёки. Он чувствует, как гниёт изнутри, как вся его ущербность превращается в яд и медленно убивает его. Что будет дальше? Неужели так пройдёт вся его жизнь? В ненависти, самобичевании и невозможности достичь того же, чего могут те, кто родился хоть с какой-то причудой? Смысл ему идти учиться? Для чего, если как бы он не старался, к нему везде будут относиться, как к подонку только из-за бесталанности? Зачем заводить новые знакомства, друзей, если и они могут предать? Как он может быть уверен в их искренности, если не знает, что чувствует сам? «Жизнь интересна, потому что ты не знаешь, что с тобой будет завтра и что в голове тех, кто тебя окружает» — сказал когда-то папа. Но разве это справедливо? Зачем кому-то открываться, если потом получишь нож в спину? У него было две мечты: перейти в другую школу и забрать брата с сестрой, вырастить их в счастливой, любящей атмосфере, где не будет места этой гадости и гнили. Но у него всё отобрали. Ничего не оставили. Разве это справедливо? Что он сделал, чтобы заслужить такое жалкое существование? И даже двойняшки не могли теперь заставить его встать. «Ичи, пойдём погуляем? Пойдём есть? Давай я сделаю тебе чай? Разогреть тебе суп? Давай поиграем во что-нибудь? Почему ты не хочешь встать? Представляешь, папа сказал, что подарит мне котёнка, а Хине собаку — круто же! Ты придумал, что попросишь у него на День рождения?» — на все вопросы он отвечал либо односложно, либо притворялся спящим. — Ичи, вставай! — трясёт его Хината — она одета в школьную форму, а её волосы заплетены в косу. — Мама же ругаться будет, если ты не встанешь! Давай, а то опоздаешь в школу! — Ты его ещё не подняла? — спрашивает Юудэй с искренним ужасом. — Эй, вставай! Хочешь я тебя обрадую? У тебя завтра День рождения! Будет огромный торт, много подарков! — Я плохо себя чувствую, — и в этих словах не было ни капли лжи. Ему всё ещё плохо, конечности не слушаются, а в груди растёт беспокойство, выжигая изнутри. То, что мама зашла в комнату было очевидно по реакции двойняшек — те громко ахнули и замерли, боясь пошевелиться. — Обувайтесь. Голос больше походил на шипение. Ичиро знал, что его ждёт дальше и почти был к этому готов. Она выпроводила их криками и угрозами, а к нему подошла так близко, что он даже с закрытыми глазами чувствовал её присутствие. — Ты опять валяешься. — Я заболел. — Ты снова мне врёшь. Живо вставай! — она сдёргивает с него одеяло и толкает, тщетно пытаясь заставить подняться. У него отбирают подушку, а в голове только надежда, что для того, чтобы его задушить, но её отшвыривают в сторону. — Да как ты не поймёшь, что ты гробишь свою жизнь?! Чего ты хочешь?! Вылететь из школы, чтобы валяться весь день и жрать непонятно что?! Ты учишься в обычной средней школе, а не в какой-то для вундеркиндов! В чём сложность пойти и заработать минимальные баллы?! Но как ей объяснить, что он ничего не хочет? Что истощен, высушен и хочет просто исчезнуть? Как объяснить эту растущую тревожность и страх выйти на улицу? Как ему дойти до школы, если не может даже встать? — Мам, пожалуйста. Мне плохо. — Это мне плохо, что мой сын — безмозглый идиот, гробящий свою жизнь! Отчего тебе вообще страдать, я не понимаю?! У тебя дети, которых нечем кормить?! У тебя кредиты, которые нечем выплачивать?! Ты сирота или смертельно больной?! У тебя всего лишь одна задача — учиться. Впитывать знания, как губка, решать простые тесты и поступить в хорошую старшую школу. Что в этом такого запредельного?! Ему хочется сказать: «да всё, мам». Но она никогда его не поймёт, и не потому, что не может — не хочет. Ей не понять и частицы той агонии, в которой он варится каждую секунду своей бестолковой, бесталанной жизни. — Ты берёшь пример со своего папаши, я знаю, — мать дошла до страшной степени бешенства, когда тон становился обманчиво тихим и спокойным, но из её рта начинали вырываться оскорбления. Ичиро стискивает зубы, высчитывая секунды, и ждёт. — Но я тебе напомню: тебе до него как до Луны пешком, понимаешь? У него есть мозги и связи — у тебя ничего нет, ты ничего ещё не добился. Хорошо. Не ходи в школу, если хочешь портить себе жизнь дальше. Начинай курить, колоться, но ты должен знать, что мой сын не может быть отбросом. Я не могла вырастить идиота. У меня не мог родиться такой ребёнок. Поэтому у тебя есть выбор: либо ты идёшь в школу и учишься, либо вечером я собираю твои вещи и отправляю на перевоспитание. Куда? О, я подумаю, вариантов много — хоть в деревню, хоть в спецшколу, но помни: не выберешь учёбу, и я не позволю тебе видеться с сестрой и братом. Я никому не дам испортить их ещё больше — ни твоему папаше, ни тебе. Она ушла, громко хлопнув дверью, но слова всё ещё стучали в ушах. Он не знает откуда нашёл в себе силы встать. Тело оставалось тяжёлым, ватным и непослушным. Не помнит, как оделся и взял школьную сумку, как вышел из дома и не упал, оказавшись на улице впервые за несколько недель добровольного заточения. Мир был полон отвратительных звуков, раздражавших слух и зловонных запахов, заставлявших морщить нос. — Надо постараться в последний раз. Ради них, — но от мыслей о двойняшках на сердце больше не было спокойствия или счастья. Вместо них там были сомнения: сможет ли он позаботиться о них? Не портит ли им жизнь своим существованием? Что может им дать, в конце концов? Чему может научить? Вдохи больше похожи на хрипы. Он расстёгивает верхние пуговицы рубашки и терпит, пока перед глазами кружится мир, смазывается в мерзкую кляксу и медленно возвращает привычные очертания. Как ему выживать этот год, если не имеет ни малейшего представления, как переживёт этот день? — Выдержи этот год. Один грёбанный год. На первом этаже до сих пор висели списки с новым расписанием и распределением учеников — в этот раз они с Накамурой попали в разные классы, но ему достался Ямагучи и ещё парочка ребят из их компании. Классным руководителем была учитель Аханэ. Здесь всё на него давило: стены, голоса, свежие воспоминания издевательств и обещания новых. Коридоры школы были пусты — все ученики ушли на занятия, но ему всё равно было некомфортно. Потребовались долгие минуты, чтобы заставить себя успокоиться и не дрожать. Всего один год. Две трети кошмара уже пережиты. А вдруг, если он выдержит ужасы средней школы, то в будущем станет непробиваемым? Нарастит толстую шкуру, пополнит запас язвительных фразочек, а потом найдёт профессию по душе и, наконец-то, наступит белая полоса? А что, если он герой какой-то истории и стоит на перепутье — сломаться или выдержать? Может воспринимать всё за урок сарказму? Отучить себя молчать, научиться отвечать и давать сдачи — плевать, что скажет мама и что будет записано в его личном деле, но он не позволит больше над собой издеваться. Устроится на подработку и будет откладывать деньги, а едва станет совершеннолетним — уедет. Снимет комнату и не будет больше изводить себя бессмысленными размышлениями, тратить время на всякую чушь и фальшивых друзей — у него будет работа. То, что поможет ему выбиться в люди. Заработать на лучшую видеокамеру и путешествовать по всему миру, стать успешным и, может, встретить девушку, с которой он навсегда забудет Фумико. Создаст с ней семью и станет настоящим отцом — тем, кем когда-то казался собственный папа. Заберёт Юу и Хинату, если они захотят, а если нет — всегда будет поддерживать с ними связь и напоминать каждый день, что никогда их не забывает и что всегда готов им помочь. Всё будет хорошо. Надо просто пережить этот год. Ичиро открывает дверь в кабинет и думает, что морально ко всему готов. — Здорово, ущербный, — раздаётся довольный донельзя голос Накамуры, решивший проведать друзей. Мир сужается в одну точку, которой оказываются лица одноклассников. — Скучал по нам? Нет, с него хватит. Так больше не может продолжаться. Но вместо попытки защитить себя, он уходит. Сам не знает почему и куда несётся, откуда находит в себе смелость послать на хуй идущую навстречу Аханэ-сан и показать возмущённому его словам учителю Кимуре средний палец. Был готов броситься с кулаками на любого, кто посмел бы преградить ему дорогу, но таких не оказалось. В спину его будто подгоняет неведомая сила, заставляет сердце исходиться бешенным стуком и бежать куда только глядят глаза. Словно остановись он хоть на минуту — окажется сцапанным в костлявых руках и тогда точно проиграет. «Надо торопиться! Надо бежать отсюда! Ускорься!» — говорит ему внутренний голос, которому он беспрекословно верит, хотя не понимает куда его ведут. Забегает в первый попавшийся автобус — за спиной тут же закрываются двери. Словно судьба дала знак, что он оказался там, где нужно. Но даже тронувшись и оказавшись загороженным от мира дверьми, Ичиро не чувствует себя в безопасности. Каждая долгая остановка была испытанием его нервов, которое он проигрывал снова и снова. «Куда я еду? Зачем?» «Нужно найти безопасное место, переждать» «От кого я бегу?» Когда автобус останавливается на конечной остановке, Яманака вылетает из него и бежит — сердце стучит так, словно он всё ещё в смертельной опасности, словно враг совсем рядом, скалится и готов к последнему прыжку, а он его не замечает. Плохо соображающий мозг подсказывает смешаться с толпой и шепчет тихим, успокаивающим голосом: «так тебя не загрызут, потеряют». Поток людей выносит его к метро — он, не задумываясь, прикладывает карточку и проходит на платформу, выбивается из очереди и медленно успокаивается, оглядывается и пытается сообразить куда попал. К тому моменту, когда ему кажется, что может здраво рассуждать, прошло несколько поездов. «Куда мне ехать?» Но в этот раз ответа не было. Боги, он ведь сбежал как трус, нагрубил учителям — и это в первый день учёбы! Если они сейчас позвонят папе, то сбудется самый страшный кошмар и мать сдаст его в интернат! А если ему уехать? Сбежать к бабушке и дедушке, вернуться в старую школу и попытаться восстановить отношения с Хигути? Он же был когда-то счастлив в этой крошечной деревне, так почему бы этому не случиться снова? «Тебя там не ждут — счастья не будет» А ведь правда, кто его там ждёт? Медленно скатывающаяся в сумасшествие бабка? Запойный дедушка, который может снова кинуться на него с топором? Предавший Хигути, бросивший, когда он больше всего нуждался в помощи? Сузуму, отбивший у него девушку? Кагеяма, трусливо заблокировавший его во всех соцсетях? Сбежавшему коту, о котором нет вестей уже второй месяц? И даже будь у него желание сбежать в глушь, разве есть деньги на билет? «Куда мне ехать?» Оставался только дом мамы — чужая и неродная квартира, где его опять будут ждать унижения и обвинения во всех грехах. Какой здравомыслящий человек захочет вернуться туда, где ему плохо? Но разве не стоит это сделать хотя бы из-за Хинаты и Юудэя? А нужен ли он им? Не портит ли им жизнь так же, как и родителям? Уехать к отцу? Да разве ему там будут рады? В холостяцкую квартиру открыты двери для женщин и фальшивых друзей, а на экране ноутбука давно открыта вкладка с билетами на самолёт в один конец. Грудь распирает от истеричного хохота, а глаза вмиг становятся влажными. Боги, да он же никому не нужен. Его рождение — это одна большая ошибка. Что ему ждать от будущего? Дискриминации, издевательств, стеклянного потолка?! Кого он обманывает, что найдёт хорошую работу, если не может даже заставить себя переступить порог школьного кабинета!.. «… уважаемые пассажиры, отойдите от края платформы» Ичиро прислоняется о колонну и жадно смотрит в глубь тоннеля, лихорадочно соображая куда ему ехать. Ждёт, когда появится свет от фонарей поезда, так похожий на маяк, освещающий бесконечную темноту ослепительной точкой — как путеводная звезда, верно показывающая дорогу. Вот бы и ему кто указал путь! Дал совет, подсказал, как пережить эту страшную безнадёгу!.. Но он оставался на платформе среди незнакомых людей, которым нет никакого дела до запутавшегося подростка. «Иди домой. У тебя нет другого выбора» — подсказывает здравый смысл. Ичиро уверен, что это конец. Дальше его ждут одиночество, издевательства и беспросветное будущее — всё «самое лучшее», что для такого как он может дать мир. Надо смириться и как-то приспособиться. Выжить, ради призрачной надежды на… что? Ему так жаль, что он стал позором для родителей, что напугал брата и сестру, придумал им идеальное будущее, хотя они этого не просили. Как же сожалеет, что делился с друзьями и Фумико своими проблемами, отвлекая их от счастливого настоящего. В глубине тоннеля показывается свет — здравый смысл вопит: «Иди домой! Иди домой! Иди домой!». Яманака понимает, что другого выхода у него действительно нет. Но ноги сейчас слишком тяжелы, чтобы заставить сдвинуться с места. Когда же у него получается оттолкнуться, его в плечо хлопает незнакомый человек со злым лицом. — Пацан, куда лезешь? Глаза разуй: тут очередь! Дуй в конец. «И так будет всегда» — обречённо шепчет внутренний голос, но Ичиро с ним не согласен. Он увидел путь — свой маяк в слепящем свете из глубины тоннеля, звуке приближающегося поезда и скрежете рельс. Вот же выход. Надо просто решиться — секундная боль ради бесконечной тишины. А вдруг он её вообще не почувствует и всё произойдёт быстро? Миг — и в мире на одного никчёмного, бесполезного человека станет меньше. Пусть здесь остаются неоправданные ожидания родителей, издевательства и случайная боль, которую причинил брату и сестре. Нет, он не хочет быть главным героем и оставляет это место другому. Кому-то сильному, стойкому, с удивительной причудой, которая ему и не снилась. Ичиро никогда таким не был, он не главный герой. Рюкзак оказывается сброшен с плеч — теперь его ничто не притягивает к земле. Вот она — свобода. — А я всё равно пойду первым. Он даже не верит, что сказал это на самом деле. Но прыгает уже по-настоящему.