Неправильные ритуалы

— Ещё раз, куда? — спросонья протирая лицо и поворачиваясь к часам, спросила я.       Настя на том конце провода тяжело вздыхает. Повторять для неё — унизительная пытка. — В церковь.       Часы зудели о сдержанно раннем утре. Восемь часов, наверное, по её меркам уже даже не утро. Тусклые лучи лежали на ковре в гостиной, будто ожидающие змею гости. Тускнели от проплывающих облаков, из-за колышущихся штор. Солнечное зимнее утро по её меркам, похоже, идеальная погода для похода в церковь. — А зачем? — немного неуверенно спросила. — Подруга попросила поставить свечку за её дядю. Он тяжело заболел две недели назад и вот, — её мотивы звучали разумно, она сразу перешла к моим. — Подумала, тебе после казино понравится, а мне одной скучно не будет. — А почему я? — Подозреваю, если завести в церковь Алису, она начнет тлеть, — звучало, однако, не как шутка. — Да, на Алису очень похоже, — ответила ей в тон. — Не проще остаться дома и соврать подруге, что её поручение выполнено? — Не люблю врать.       Осуждение сочилось между воздушными шумами телефонной трубки. Моих советов она не спрашивала и после выпавшего, похоже, больше не станет. Путаная идея выглядела действительно так, будто я возвожу её в абсолют необходимой истины, будто ложь тут единственное спасение времени. Я правда смотрела на жизнь её глазами, с нарратива занятого, взрослого перед прихотями человека, не имеющего утяжеляющих жизнь принципов. Однако, ей самой неприятно смотреть со стандартного нарратива, представлять себя человеком, неспособным уделять внимание мелочам.       Голос слегка отдаляется от трубки. Имитация случайного разговора на улице: когда надоедаешь человеку, он слегка отходит от тебя для вежливого бегства. — Если не хочешь ехать…       Я будто ловлю её за хвост перед прощанием. — Нет, хочу. Куда мне прийти?       Солнечное утро ужасно не располагало к повторной встрече. Хотелось его проспать до дневного мрака. Восемь утра не располагали к повторной встрече, солнечные змеи на ковре не планировали переползать в мои закрытые глаза ещё несколько часов.       Но я силой подняла себя с кровати, приступая к обсессивным ритуалам.

***

— Ты как всегда опаздываешь, — озвучила она факт, тем не менее, мягко.       Но задержалась я прилично — на час. Хоть выбранная ею церковь была недалеко от моего района. — Меня нужно заранее куда-то звать, если я дома. Много всяких действий нужно совершить перед выходом. — Да я уже поняла.       Воздух ощущался по-зимнему тёплым. Та неуловимая медиана, когда на асфальте ещё лежит снег, но пальто можно не застёгивать. Настя эти призрачные метафоры ощущала: как раз её верхняя одежда обнажала вид на нижнюю. Я обратила внимание на изящный ремень со змеей на бляшке. Он удерживал чёрную приталенную юбку ниже колен. И меня вдруг осенило. — Боже, туда же нельзя в штанах, — я нервно осмотрела свои джинсы.       Так, будто их присутствие стало для меня самой настоящей неожиданностью. — Ой, да ладно тебе, — её безразличный голос немного успокаивал. — Выгонять за такие мелочи не станут. — Но это же неправильно! Я нарушаю церковные правила. — Расслабься, — она устало взяла меня за руку, потащила внутрь. — Никто даже внимания не обратит.       Огромные деревянные двери горели от света. Бесстыдно подчеркивались их трещины. По тяжести как два исполинских магнита. Это очень символично церкви: немалые усилия нужно приложить к их отворению. Мне подумалось, что я бы сдалась под подобной тяжестью. Сонные руки едва бы нашли силы дотронуться до ручки, углубить касание под настойчивостью их веса. А если бы и нашла для такого нечистого действия — подумала бы, что церковь закрыта. Сдалась бы, ушла. — Мы тут будем на каких-то ритуалах, да? — Что? Нет, — её слова в эхе превращались в вездесущность. — Возьмем свечи, поставим и уйдем. Ты что, первый раз в церкви? — Ну… да.       Она хотела сказать что-то, наверное, отображающее её неверие. Но смысл тут врать. — Ты же говорила, что твоя бабушка была помешана на боге. — Буквально помешана. Она с ним разговаривала. Но церкви ей казались грязными, неопрятными, оскверняющими голос Господа, — я буквально цитировала её. — Так что она не особо способствовала моему религиозному участию.       Подобные слова, наверное, звучали обидными для церкви. Она сереть начала от плавающих за стенами облаков. Но ненадолго: стоило договорить, белизна вокруг снова окрасилась в песочное.       Настя поняла, о каких разговорах с богом идёт речь. Сочувствующе взглянула на меня. Возобновились звуки шагов в церковном холле. Мы единственные изводили кафель лобби подошвой обуви. — Надеюсь, ты недолго добиралась. Я выбрала удобную себе церковь. — Я недалеко живу. Всё в порядке.       В лавке с иконами и свечами на живые души оказалось пусто. Она выглядела такой больше как витрина, нежели камерный магазин. Рядом с ней расписания, наклеенные прямо на стены. Какие-то рекламки, религиозного характера. Сундук с пожертвованиями. И витраж с голубем над головой. Из открытой двери слышится хоровое пение. Слова совсем не разобрать из-за эха. Но меня так привлекла эта тихая, звонкая мелодия, что я плавно отошла от лавки со свечами, заглянула внутрь.       Там всего ничего людей: кажется, восемь. Они сидят одинокие, статичные лицом к маленькой сцене с изображениями. Слева картина женщины с ребёнком на коленях, двое мужчин справа. Они держат что-то в руках, их лица отображают вселенское спокойствие, отрешенность. И над ними, в ореоле золотого солнца, похоже сам Иисус. Света витражей совсем не хватало этой тёмной комнате. Она по-приятному мрачная. Много дерева, много изображений. Не так я себе представляла предавшее Бога место, описываемое бабушкой. — Можем здесь подождать, пока лавка закрыта, — тихо проговорила Настя.       Я её голоса со спины испугалась, как-то дёргано обернулась. Она за это время уже успела меня обойти, пройти к одной из деревянных лавок по правую сторону. Я за ней нехотя последовала, ощущая на себе старые и озадаченные взгляды. Они не оценивают, они искренне удивляются. Как животному с улицы, по своей неспособности ищущего тёплого места хоть где-то. — Почему все эти люди тут сидят? — разместилась рядом, не рискнув касаться деревянных лавок ладонями.       Настя стащила пальто, накинув его на плечи. Сложила руки на груди, смотря строго перед собой. — Ждут священника.       Он как раз вышел из левой двери, встроенной в эту небольшую сцену. Суетно пересек её плоскость и исчез в зеркальной правой двери. Настя говорит, что вся конструкция впереди называется алтарём. Немного вспоминает изображения святых: женщина с ребёнком на коленях — пресвятая Богородица, два мужчины — Пётр и Павел. Третья картина останется загадкой для нас обоих — Обсессию это немного напрягает. Познания Насти кажутся глубокими, локальными, но я быстро вспоминаю, что быть лишённым на теологические учения вряд ли можно считать нормой в текущем дуалистическом мире. Золото сияло в обрамлении дерева, казалось очень насыщенным. Светящиеся звёзды на голубом потолке, плоские ангелы. Их приклеенные к потолку крылья обведены такой же драгоценной краской.       Люди на балконе пели что-то про дыхание Господа, через музыку просили его восхвалять, ценить. Я позволила своей голове свалиться на чужое плечо: от медитативных звуков свыше закономерно клонило в прерванный сон. Настя моей близости не противилась, понимала её истоки. Вытащила телефон, предусмотрительно его отключила.       Тишина совершенна в таких местах. Но поверх неё наложилась новая, вторая тишина. От её неосязаемой вязкости ломались мысли, становились паутинными, неловкими. Та вторая тишина совсем неприятная, её нарушить — как ветки сломать на затянувшейся лесом дороге. — А почему твоя подруга сама не поставит свечку за дядю? — пение за спиной стало громче, я неловко заерзала в попытке рассмотреть верхний балкон с поющими людьми. — Она на работе сейчас. — И тебе не лень тащиться ранним утром ради такой ерунды? — А тебе не лень тащиться ранним утром ради такой ерунды? — Не хотела, чтобы твоей паучьей сущности было скучно одной. — Ну а я не хотела, чтобы она переживала за дядю, — резонно закончила Настя, в назидание имитируя пальцами арахну на моём лице.       Я отвернулась, спрятала лицо у неё в воротнике. Уж какая-то слишком хрустальная забота для близкого человека. Слишком необязательная. Совсем не соответствующая её холодному образу. Я, так и не выпав в бездонную яму собственной рефлексии, остановилась на другом личном вопросе. — Твоя подруга или «подруга»? — слова стали совсем неслышимыми.       А вот Настю такие разговоры в материальной артерии Бога не смущали. Она говорила тихо и медленно. Но точно не шёпотом. — Моя подруга, — без пальцевых кавычек. — Что, раз мне девушки нравятся, я уже дружить с ними не могу? — Дружба и так строится на априорной симпатии. Спасает её только параллельность сексуальных интересов, — я слишком философски рассуждала об этом, что определенно мне не шло. — Это как с парнями дружить. Если вы оба не уроды и без пары, то это всегда заканчивается сексом. — Ну, девушки ей не нравятся и муж у неё славный. Так что ты не права. — Тот факт, что ты знаешь, кого она предпочитает, уже говорит о том, что у тебя были мысли завершить дружбу чем-то иным. — Ты тоже моя подруга. Должно быть, интересно закончится наш приятельский поход в церковь, — интимно на ухо проговорила Настя.       Она меня специально смущает, за наглое разоблачение её самолжи. — У меня же парень есть, — неловко мучая пальцы, ответила я.       Люди на соседних скамьях осторожно поворачивались в нашу сторону. Каким бы локальным не звучал разговор, он все равно ощущается неразборчивым шумом в паузах ритуального песнопения. От осуждающих глаз спасает атташе Бога — в прошлом суетной священник. Он по-новому лениво выполз снова из правой двери, подошёл к портретам на стене алтаря, принимаясь что-то читать наизусть. Люди на лавках повставали, и мне невольно пришлось поднять голову с острого плеча пока ещё подруги.       Он всё не поворачивался к немногочисленным гостям. Быстро читал иконам, кланялся им, целовал их плоские лица, иногда прикладывая пальцы ко лбу, плечам, кресту на шее. И только в самом конце мы получили скупой поклон.       Я рассматривала картину на стене рядом со скамьей. Женщины с закрытыми глазами. Её волосы скрывает мятый, белый платок. Похоже, на одних джинсах мои ошибки не заканчиваются: стоило задержаться ещё на минут двадцать, но хотя бы попробовать их сплести. Ошибки Насти тоже. Но у неё они хотя бы собраны в пучок.       Она, кстати, с прищуром смотрела на впереди стоящую фигуру. Тучной женщины на первой скамье, тоже в белом платке. Кажется, женщина ощущала взгляд на себе, поворачивалась анфас, как птица, следящая за хищником одним глазом. — А как ты узнала, что мне… — Какая ты богохульница, Марго, — насмешливо перебила Настя. — Мы же на литургии.       Я неловко закрыла себе рот. Будто только грязные ладони способны спасти меня от нарушения чужих правил. Обсессия впервые конкурирует с другими ритуалами: кажется, она даже ревнует меня за послушание перед ними.       Люди крестись после слов священника, вторили его слова. Мы единственные, кто не наследовал это поведение. После очередных пропетых слов послышался цепной звон: священник раскачивал в руках перед левым портретом женщины с ребёнком что-то дымящееся. Видимо, ладан. Подходил с ним к другим изображением, под колыбельное пение людей с балкона. Оно стало совсем безсловестным, напоминающим распевку.       Святейший обходил все портреты у скамей, глубоко кланялся перед каждым. Прихожане за ним повторяли, повторяли все ритуальные жесты. Он вскоре исчез за стенами алтаря, похоже, избавляясь от утратившего значительность ладана. Сзади, в коридоре, скользнула чёрная тень. Та женщина в белом платке обернулась, беспокойно. Ошарашенным взглядом всмотрелась сначала в мои сверкающие волосы, затем в высокое существо Насти. Поднесла ладонь к корням платка, сомневаясь, подходить или нет. Кажется, они друг друга узнали. — Пойдём, — и правда узнали: Настя так же тревожно отвернула меня от набожной женщины к двери. — Поиграли в религию и хватит. — А кто это? — Всё тебе надо знать, — язвительно и мило прозвучало.       Коридор зажёгся светом: начинаешь невольно сомневаться в случайности солнца. Золотые контуры на потолке блестят. Едва мы вышли, дверь закрытой лавки отворилась той самой чёрной тенью. Руками монахини в зимних перчатках. — Взять тебе свечу? — перебирая монеты на ладони, спросила Настя. — Давай. Только я даже не знаю, за кого ставить. — Мало ли людей, — печально улыбнулась Настя.       «В том-то и дело, что мало», — сухо пронеслось в голове. Я почти всю жизнь провела в одиночестве. Оно не очень располагает к скорби по хорошим людям. Но через несколько секунд в ладонь вкладывается длинный воск. Противного цвета, какого-то нездорового оттенка жёлтого. Я его по обсессивной привычке вытираю салфеткой.       Свечи ставились в том же зале. Пауза между фазами служения делилась глотком воздуха к исполнению просьбы её подруги. Я долго думала, кому посвятить такой странный ритуал. У меня не то что бы много кто умирал в жизни. Какие-то далёкие, совсем незнакомые родственники. Ещё бабушка. Я осмотрела худой воск, аккуратно удерживаемый пальцами. Её так давно никто не вспоминал. Даже мама перестает говорить о её болезненном образе. Может, немного внимания старой ушедшей душе — благое дело.       Настя первая подошла к гнездовью свечей. Поднесла кончик нити к чужой свечке, устанавливая свою в одиночестве от остальных. Я зеркально повторила обряд, расположив последнюю память о бабушке рядом. — За, — она сделала паузу, на секунду заглядывая в телефон, — Бориса Скворцова. Пусть поправляется. — Стой, это что, за живых надо? — Ну да, — как ни в чём не бывало, ответила Настя. — Канон для мёртвых стоит перед крестом, — указала пальцем в другую часть зала. — Боже, что я наделала!       Я очень тревожно спохватилась, не зная, что делать с бабушкой. Нервно схватилась за голову, смотря на танцующее пламя. Оно такое лишнее, такое отравляющее для других свечей. Может, можно её ещё перенести? — Да тише ты, — убирая мои руки подальше от подсвечника, со смехом прошептала Настя. — Не суетись. — Я неправильно исполнила ритуал! — напуганный шёпот звучал очень громко для здешней обстановки. — И это имело бы смысл, верь ты в Бога, — устало проговорила Настя, плавно за рукав уводя к выходу. — Тут как с твоей обсессией. Если один раз не помоешь руки — в мире и даже в твоей жизни ничего не изменится. — Изменится! Не помою руки — заболею! — Да впрямь. — Много людей умирает от болезни! — Да, от проблем с сердцем, от рака, от… диабета, — её голос на последних словах стал раздражённым. — Такое через грязные руки не передается. — Инфекции передаются! От них тоже можно умереть. — Вылечишься, — возмущенной истиной возразила Настя. — Я бы на твоём месте беспокоилась из-за другого заболевания.       Обычная болезнь до бесконечности пугает не столько болью, сколько своим уродством. Чернеющей кожей, какими-то нарывами, гноем. Обсессия меня не портит, не создает ядовитых пустул даже на пораженном мозге. Неужели человеку с такой холеной кожей неясен первозданный кошмар безобразия? Неужели ей неясно, каким пугающим испытанием может стать сон с поражёнными болезнью в лазарете? Больницы очень страшат. Что иронично, своей неопрятностью. Замкнутый круг, сжимающий горло до тошноты. Чем больше думаю о дышащем в висок кошмаре, тем хуже становится. Неправильно сгорающий воск в нарративе Обсессии поприятнее для мучений. — Я могу навредить людям, которые ставили свечи до меня, — очень нетерпимо указала ладонью на пройденные двери. — Будь это так, возле этих подсвечников уже давно стояла бы охрана, — всё так же неопровержимо звучало. — Не переживай по пустякам, Марго. Пойдём на кофе.       Надёжность слов всегда подтверждается логикой. У неё она разумная, такая же убедительная. Моей воздушной болезни стыдно за свою иррациональность, поступательные аргументы отправляют её в угол изгоя. Оставляет она разве что свои избегающие паттерны, компульсии, мимикрирующие под привычки. Ладони Насти соприкасаются с красным деревом, пропускают меня вперед, как не имеющее рук животное. Дверь хрипит, выпуская на улицу.       Я немного успокаиваюсь, протираю руки. Они будто впитали запах ладана, воска и огня, его не вывести даже спиртом. Не знаю, расстраивает ли это. Мои мысли спасительно концентрируются на другом. — Так как ты узнала? — Узнала что? — сонно втягиваясь в рукава пальто, спросила Настя. — Что мои интересы… не параллельны.       Ей удовольствие доставляет — наблюдать за моим багровым лицом. Я на алтарь клятв готова душу свою положить за уверенность в следующем: Настя прекрасно поняла, продолжением какого разговора является текущий, но разыграть недопонимание для неё неприкасаемая прихоть. Небольшая месть за то, что утром её вынуждали повторять причины похода в церковь.       Ступени, превращающие паузу во что-то нормальное, кончились. Я спустилась с последней, замерев у неё под боком. — Когда я только сюда приехала, Алиса сказала, что есть стрип-клуб, который мне точно понравится. Там якобы выступает балерина. Меня это скорее разозлило, нежели заинтересовало. Но выступала ты и правда хорошо. Я спросила у официантки, можно ли тебя позвать на балкон. Хотела спросить, почему такая талантливая девушка тратит время на малопривлекательную работу. И узнала много побочного. — Я этого не помню.       У меня столько собеседников за ночь бывает, а вспомнить случайного человека до вашего осознанного знакомства иногда совсем трудная задача. — Я сказала, что мне нравятся девушки? — Девушка, — по-учительски поправила Настя, обернувшись на секунду. — Твоя «коллега» в изумрудном костюме.       Я её догнала, стоило дороге немного расшириться. Мне за прошлые слова стыдно было. Ещё и за то, что я её совсем не запомнила. — Лидия мне не… она просто, ну, — мучительно проговорила я в небо. — Она очаровательный человек. Вот и всё. — Да уж, образец совершенства. В тридцать лет читать по слогам — так привлекательно, — пренебрежительно проговорила Настя.       Огромные усилия уходили на то, чтобы вспомнить наш диалог. Усилия вытекали песком между пальцев, не собираясь в осмысленную фигуру. Насколько высок шанс его вытащить из колодца памяти? Есть ли он вообще? — Когда это было? — Кажется, осенью.       Вот почему это является недостижимым воспоминанием. Немалое количество времени прошло с такого сжатого события. Уязвленной себя из-за этого чувствую — она-то всё помнит. — Больше я не приходила. Ну, за исключением последних нескольких раз. — Почему? — В привате ты мне ещё тогда отказала, — ровно звучал её голос, таким же ровным был взгляд прямо. — А смотреть там больше не на что.       Кажется, её это очень задело. И я — неспособное и тупое создание — наверняка не объяснила причины отказа. Хоть наше тесное общение уже давно располагает к небольшой откровенности, чистоте слов и переживаний. — Слушай, я… не подумай, что это из личной неприязни. Я всем отказываю. Даже Мастеру, даже после начала отношений. — Почему? — Из-за первого клиента. Он… неприятные вещи делал, когда я уходила с ним в приват.       Она замедляется, до полной остановки. Встревоженно хмурится, спрашивает: — Ты обращалась в полицию? — Стрип-клубы в то время были ещё нелегальными, меня бы саму посадили, — раздражённо выпалила я излишнему беспокойству. — Да и… первые два раза это было более-менее добровольно.       Она ещё более негодующей становится, зыбкие жесты выдают в ней растерянность. Я и сама пугаюсь излишней реакции, говорю что-то несуразное. — Он очень милым и заботливым казался. Я… не знаю, это я виновата, надо было после первого раза отказать, сказать секьюрити или вообще кнопкой пользоваться, — я обняла себя руками, отводя взгляд. — Всё, не хочу про это говорить.       Мои шаги раздражённо возобновляются. Противно от самой себя, хотя едва ли это чувство можно назвать новым. Выгляжу теперь отвратительно в её глазах. Лучше бы вообще молчала, идиотка откровенная. Будто одной Обсессии для конвейера осуждающих мыслей мало. Ей наверняка не хотелось ко мне отвращение испытывать, если вспомнить мелодичное предложение утром. Мои же слова выбора не оставляют, они взывают к архаичному омерзению, впутывающего в моё лицо грязный стыд. Сзади усиливался стук каблуков. Настя, зеркально прошлой мне, спешно догнала уходящую компанию. — Твоей вины в этом точно нет, — её ладонь накрывает моё плечо, как-то по фальшивому.       Я её убираю. —Не надо меня жалеть, — мрачно проговорила, засунув руки в карманы. — Это унизительно. — Это не жалость, — раздраженно опроверглась Настя. — Я понимаю, насколько это тяжелое событие в жизни. И с рассказов Алисы, и из личного опыта.       Мне мало верилось в не-шаблонность сказанного. Она выглядит уверенным человеком, явно не испытывающим трудностей с иногда неподъемным «нет». И иронично, что и эти наверняка постыдные слова звучали уверенно. — Хочешь сказать, что Мастер…? — Нет. Я с ним никогда не, — она явно ловит себя за руку на этом ответе, с горькой усмешкой меняет его на ходу, — моим первым партнёром стал коллега из театра. Он был премьером и просто авторитетом в группе, а я обычной, едва выбравшейся из кордебалета, солисткой. Мне его личность ни разу не нравилась, и сейчас даже понятно, почему, — ироничная усмешка появляется у неё на лице, — но отказывать в ответ на пугающую настойчивость очень трудное испытание. Мне хватило духу на это только во второй раз. Благо, он всё понял.       Пачка сигарет предлагается в возникшем беззвучии. Я вытянула одну, наклоняясь к зажигалке в её руках. — Мы ни один спектакль нормально не станцевали. С ним стыдно становилось, неуютно. Особенно, когда нужно было исполнять поддержки. И эта непрекращающаяся злость, почему-то направленная на своё отражение в зеркале, а не на другого человека, — она говорила о ней легко, будто давно её пережила. — К счастью, когда премьером стала я, появилась возможность отказываться от партнёров по танцам. И больше я не мучила себя его существованием.       По ощущениям всё так идентично, похоже. Мои мысли будто впервые вывернули наизнанку, а не превратили в бессмысленное действие. — В моём случае действительно я виновата. Администрация предупреждала, что можно делать с клиентами в приватном танце, а что нет. Поэтому эта ненависть к себе оправдана, — я воплотила эту злость в грубом обращении с валявшейся на асфальте монетой.       Она со звоном сбежала в сточные решётки, и я на секунду ощутила за это вину. — Неумение говорить «нет» — взращенный родителями недостаток, — утешающе продолжает Настя. — И пользоваться этой неспособностью — настоящее преступление. Но, как и со всеми недостатками, сложно найти отправляющую безотказность, пока она не причиняет тебе невыносимого вреда.       Я тяжело выдохнула сигаретный дым, убирая взгляд с дороги. Мы уже третье кафе проходим, потому что такие разговоры едва уместны под нью-джаз с гремящими чашками где-то на кухне. Люди, проходящие мимо, неодобряющим взглядом находили сигарету между пальцев. Напрашиваемся на штраф мы очень искусно. — Не думала, что Алисе сложно отказывать, — хотелось поскорее сбросить кожу предыдущего разговора, и образ другого человека как нельзя здесь кстати. — У Алисы… не важно, — Настя обняла себя руками.       Я поняла, о чём она и без лишних уточнений. Хуже неумения говорить «нет» только когда твоё «нет» по-зверски игнорируют. Понятно то пренебрежение в стенах «Арианрод» в рассказе о муже. В повторении такой ужас происходит только с близкими. — Но ты права, о таких вещах долго говорить не стоит. Они не очень подходят для обычной прогулки, — Настя тушит сигарету о фонарный столб. — Как тебе церковь? — Очень… спокойная. И милая.       Не последнюю роль в этом сыграли мрачные образы, навязанные бабушкой. Они хорошо сломались, без излишних усилий. А лучше отсутствующих ожиданий разве что неправильные. — В Питере красивые церкви. Спас на крови тебе бы понравился, — одухотворенно протянула Настя.       Её рассказы про свой прошлый город звучали очень изнеженно, трепетно. Как свежий воздух после пропитанных сигарами стен казино. Я невольно перенимала всю создаваемую атмосферу признательности далекой паутине улиц. Приняла искусственную попытку избавиться от солёной и напряжённой темы последнего разговора. Последние капли моральных сил утекли на несколько слов. Не таких воздушных и благотворных, но, кажется, очень нужных после всего произошедшего. — Знаешь, было бы круто вместе съездить.       Они ей пришлись по душе.