Френдзона

      Дождь не переставая лупил по металлическому козырьку подъезда, под которым уже целый час стоял Джисон, не моргая уставившись на панель домофона. Стук капель отбивал ритм его сердца. Капля падает — мышца в груди сокращается. Они громко, с грохотом сваливались с чернильного неба так часто, что сердце пустилось в бега. Мокрый, аспидно-чёрный асфальт был сплошь в ярких всполохах затоптанных кленовых листьев. Всё кругом отчего-то было черно. Что вечернее ноябрьское небо, что вездесущая грязь, что напряжённые вены на ледяных запястьях, что душа Джисона. Ещё царил холод. Холодно было снаружи: леденящий ветер бил иглами в мокрое от дождя лицо, взбирался вверх по ногам, подлезая под края штанин; холодно было внутри: органы дрожали хрусталём, прижимаясь друг к другу, скукоживаясь. Холодно было даже под курткой. Вероломный ветер с чёрным дождём пробивались под одежду, текли по покрытой мурашками коже, протискивались сквозь и под неё, прямо в тело, а органы, прячась от холодной воды, всё жались ближе. Холодно было и рукам. Особенно левой, которую льдом обжигала рукоять ножа.       Хотя он бы соврал, скажи, что дрожит от холода. Его трясло, как только что вытолкнутого из чрева матери-кошки котёнка, от страха, смешанного с предвкушением, которое он ощущал на кончике языка и, смакуя, сглатывал. Его трясло, потому что Хан Джисону ещё не приходилось убивать.       Он всё переминался с ноги на ногу, не решаясь набрать на панели домофона номер злосчастной квартиры. Дрожащий палец с разодранным зубами ногтем потянулся к кнопкам. От дрожи Джисон чуть не промахнулся и не нажал вместо тройки пятёрку. Три. Вздох. Сердце забилось ещё чаще, будто у него тахикардия. Откуда? Ещё вздох. Восемь. Точно восемь нажал? Вдруг от дрожи на девятку ткнул? К чёрту! Не надо было вообще приходить сюда! С силой вжал последнюю кнопку. Вызов. Домофон завизжал звонкой трелью в квартире номер тридцать восемь, а Джисон услышал лишь противный писк. Писк всё не кончался, трубку никто не поднимал. Дома его, что ли, нет? Да нет, дома он, свет же в окнах горел. Может, это не его квартира? Третий этаж, окна во двор. Точно его. Писк резко прекратился, сменившись глухим знакомым голосом:              — Да?       — Это я, открывай.       Магниты железной двери тут же разжались, впуская гостя в дом. Подъезд тоже был чёрным. Опять кто-то лампочки выкрутил. До третьего этажа Джисон поднимался в непроглядной темноте, судорожно озираясь, всматриваясь в темень, что густела над оббитыми ступенями. Зрачки метались в глазницах, то ли чтобы лучше видеть, то ли чтобы раскачаться, выпасть и не видеть ничего. Вереница ступенек утягивала его всё выше. Он аккуратно ступал по будто поддающимся ему, плавно прогибающимся бетонным возвышениям и не переставая крутил в голове единственную мысль.       Может, ещё не поздно уйти?       Прямо сейчас резко развернуться на пятках и сигануть вниз, лететь так быстро, чтобы под ним скакали ступеньки, словно пол — это лава и ему нужно сойти с него как можно скорее, иначе стопы превратятся в подгоревшее барбекю, к которому приклеится расплавленная резина подошв его кед.       Но он всё шёл и шёл вверх, увлекаемый сгущающейся темнотой лестничных пролётов и запахом крови, что ещё не пролилась.       Оказавшись перед нужной дверью, он преступно замер, снова не решаясь постучать. Левая ладонь пылала и тряслась. Хотелось её отрубить на месте. Пытаясь не выронить нож из руки, Джисон сунул его меж спиной и тугим ремнём джинсов. Руки ходили ходуном, ноги не гнулись, в горле засел ком, который он безуспешно пытался сглотнуть. Надо было покурить!       Замки заворочались, и входная дверь отпёрлась сама собой, без стука.       — Чего стоишь как истукан? Заходи.       Минхо был в домашней, липнущей к мокрому рельефному телу футболке с логотипом какой-то рок-группы (хотя совсем не какой-то, Sex Pistols, британская панк-группа прямиком из семидесятых, Минхо обожал её, а значит, Джисон знал о ней всё, что можно было узнать) и клетчатых брюках, которые Джисон подарил ему на Новый год. Воздушные, мокрые волосы падали на очаровательное, слегка припухшее, распаренное лицо, под кожей которого светилась и плескалась молодая кровь. Джисон смотрел в него, подмечая и подмечая всё новые прелести: на фигурном носу рассыпалась мелкая шоколадная крошка, губы манили двумя острыми кораллами — красивыми и опасными. Всегда в лице Минхо была магия. Он влёк к себе тем, чего обыденность никак не могла дать ненасытным душам: божественной красотой, риском, что пылал в глубоких глазах, коварством в лёгкой и наглой усмешке. Минхо весь был одним сплошным изъяном, наихудшим человеческим пороком. Пахло от него гелем для душа с тропическими фруктами. Но Джисон слышал лишь запах похоти. А на висках ещё виднелись капельки воды. Нельзя не любоваться. Минхо без особых усилий пленял. Джисона он давным-давно пленил.       Холод ножа стал предательски жечь голую спину.       Джисон сделал неуверенный шаг внутрь знакомого коридора.       — Раздевайся, промок весь! — Минхо потянулся к Джисону, чтобы расстегнуть молнию на куртке, но тот отпрянул, как от огня. — Что?       — Ничего. Я сам. Испачкаешься.       — Не сахарный, не растаю, — сказал он, убирая руки от Джисона и смеряя того хитрым взглядом сквозь ресницы. — Ты чего так долго? Я даже в душ успел сходить. Фильм давно скачался, попкорн остыл уже.       — Ну, значит, не обожжёмся, — пробормотал Джисон себе в ноги, снимая ботинки. Лишь бы в глаза не смотреть. — Я трамвай долго ждал, опоздал на свой, вот и…       — Ясно всё с тобой. Руки мой и на кухню, я чайник грею.       Джисон неподвижно стоял на ледяном кафеле ванной и смотрел на отражение в забрызганном зеркале. Мокрые вороньи волосы разметались, чёлка прилипла к высокому лбу, глаза ошалевшие, чуть ли не из орбит лезли, будто он сумасшедший, изрубцованные губы вытянулись в до предела натянутую струну. Тронешь — порвётся и ударит. А ударит — хлынет кровь. Челюсти сомкнуты, как склеенные. Зубы скоро крошиться начнут. А на лбу вены выступали. Куда ему до красавца Минхо! Весь такой несуразный, нескладный, как вечно больной. С Минхо его вообще сравнивать не было смысла! Где он, а где Минхо? Минхо — вершина великолепия, божественный сосуд. Если бы Боги спускались на землю и выбирали себе смертное тело, то за тело Минхо началась бы кровавая бойня. Он — неповторим. То, что Джисон чувствовал от одного лишь его небрежного взгляда, непостижимо и не поддавалось описаниям. Как ни описывай, передать не удастся. Слова примитивны и мгновенно теряли смысл, когда дело доходило до Минхо. Разве был хоть один язык, способный в полной мере описать всё его великолепие? Джисон слышал, что в стандартном словаре пятьсот тысяч слов. Нашлось бы среди них хоть одно подходящее? Вряд ли. Минхо неописуем. От него ноги подкашивались, сердце ухало в грудной клетке, едва ли не разбиваясь вазой об пол, а рёбра подрагивали, стукались друг о друга. И все пороки, что в себе прятать едва удавалось, червями лезли наружу, прогрызая гниющую плоть. И зудело везде. Было ли слово, которое опишет всё это?              — Господи, ты сдурел?! Руки убери!       Джисон очнулся от транса, почувствовав, как крепко длинные пальцы Минхо (музыкальные, тот так красиво играет на гитаре) сжимают его запястья. Он опустил взгляд и увидел горящую кожу рук.       — Кипяток же! А ты руки держишь!       — Я задумался просто, ничего страшного.       — Ничего страшного?! Свариться можно!       Минхо помолчал немного и отпустил чужие кипящие руки. Чёрные глаза всматривались прямо в Джисона, ища в нём причины странности. Минхо всё вглядывался в друга, а Джисон под пристальным взглядом плавился, пытаясь ускользнуть, не смотреть в ответ. Посмотрит — всему конец. Не сможет, не выдержит, не кончит всё. А кончить нужно. Страдать он больше не мог.       — Чайник вскипел? Пошли на кухню, — сказал он.       — Странный ты сегодня, — проговорил Минхо тихо, уже в спину уходящему на кухню Джисону.       Крохотную кухню освещала лишь подсветка вытяжки. На горящем жёлтым из-за света столе дымились две толстые кружки с чёрным чаем. Запах чабреца раздавался всюду. Минхо обожал чай с чабрецом.       — Может, выпьем чего-нибудь покрепче чая? — Джисон прислонился к стенке, и нож рукоятью вжался ему в выпирающий позвоночник. Тот давно нагрелся от тепла, что образовалось между телом и свитером, но Джисона все равно жгло холодом.       — Ну и нахера я его заваривал? Сразу бы сказал, — заворчал Минхо, — сейчас посмотрю, вино вроде было.       — Я как-то не подумал, — задумчиво протянул Джисон. Вернее, надеясь, что задумчиво. Играть едва ли получалось.       — А ты никогда не думаешь, я смотрю, — ухмыльнулся Минхо, входя в кухню с бутылкой красного вина. — Извини, братан, только вино и только красное. Хотя я бы с большим удовольствием виски выпил, но всё уже закрыто. Если бы кто-то не опоздал, успели бы ещё.       — Не так уж сильно я и опоздал. — Он всего лишь час стоял перед дверью подъезда.       — Ага, а я тогда балерина.       Джисон усмехнулся, пытаясь держать лицо. В длинных (музыкальных!) пальцах Минхо в жёлтом свете поблёскивал штопор. Железная спираль резко впилась в мягкую пробку, а Джисона отчего-то передёрнуло. Минхо аккуратно прокрутил штопор, и со звонким хлопком пробка выскочила из узкого горлышка.       — Вуаля! Бокалы доставай, опоздун. Не из горла же винище пить, мы всё-таки не быдло.       Джисон знал всё на этой кухне. Где чай, где кофе, как включается плита, как работает микроволновка и где стоят бокалы. Отворив шкафчик с прозрачными дверцами, он вытащил оттуда два пузатых винных бокала, которые лично дарил Минхо на какой-то очередной праздник. А может, и просто так дарил. Он не помнил, всё-таки уже семь лет знакомы. Всё-таки уже семь лет он в него влюблён.       — Эти подойдут? — на выдохе, едва держась, спросил Джисон. Его трясло, кончики пальцев леденели, а внизу живота, как в мясорубке, прокручивались органы. Тошнило.       — Сойдёт, давай сюда.       Сверкающее стекло изнутри как облили венозной кровью. Тёмно-бордовой, текучей. Джисона снова передёрнуло.       — За что пьём хоть, алкоголик несчастный? — игриво улыбаясь, спросил Минхо. Всегда он как-то его называл: то дурачком и дурашкой, то сурком и сурикатом, то выдумывал что-то странное. Джисон надеялся, это он от чувств к нему. Хоть каких-нибудь чувств.       — Давай за…       Не успел Джисон сказать «За нас!», как его прервал телефонный звонок. Рингтон телефона Минхо противно запел из спальни, разносясь по всей небольшой квартире.       — Погоди, это, наверное, Черен. Я сейчас.       Опять эта Черен! Может хоть один их вечер пройти без неё?! Она влезла в их с Минхо отношения (пускай и чисто дружеские) полтора года назад и испортила абсолютно всё! Минхо стал отдаляться.       — Прости, я сегодня с Черен, потом кино посмотрим, окей? — говорил он всё чаще и чаще.       Она была с ними в кино, на их еженедельных посиделках, ходила с ними на концерты, в кафе. Даже когда её не было рядом, умудрялась названивать и написывать Минхо. Она мешала.       И именно её, такую надоедливую и приставучую, Минхо гладил по волосам, её, такую высокую и нездорово худую, он целовал, её, такую красивую и утончённую, он трахал. Её. А не Джисона. Как же он её ненавидел. Эта дрянь отняла у него единственное, что было, отняла Минхо. Чем она лучше Джисона? Чем заслуживала Его?       Она и не любила его никогда. Улыбалась сквозь зубы, смеялась неискренне, целовала будто из-под палки. Да и не могла она любить его, как Джисон! Никто не мог!       — Погоди. — Джисон схватил Минхо за запястье, не дав тому выйти из кухни. — Я сказать кое-что хотел.       — Девственности наконец лишился, монашка? — прыснул Минхо.       И вот снова как-то назвал. За что он так с ним?       — Почти, — прохрипел Джисон.       Он резво дёрнулся, вцепившись в сухие губы Минхо. Той секундой, несчастной секундой, пока Минхо не оттолкнул его, он упивался. Хотелось забыться и забыть наконец всё. Всё, что тревожило и съедало изнутри. Он так мечтал об этом поцелуе. Ночами представлял, как нежно будет касаться губ напротив, как те будут сминать его искусанные обрубки, недостойные и губами-то называться, как уткнётся носом в тёплую щёку, как будет сопеть, как Минхо будет его любить. На эту секунду, что для Джисона тянулась чуть дольше вечности, он даже перестал чувствовать лёд ножа за спиной.       — Ты сдурел, что ли?! — вскрикнул Минхо, схватив Джисона за грудки и силой отдёрнув от собственных губ. — Мы же д…       «Друзья» вырвалось изо рта полностью уже с лёгкой задержкой и кровью. Он даже не дёрнулся, лишь непонимающе уставился на Джисона. Всегда он так. «Непробиваемый», — говорили все. Стойкий. Даже от удара ножом не пискнул.       Минхо, чей подбородок окрасила в тёмно-красный тоненькая струйка, легко опустил голову вниз и уставился на торчащий из живота нож, рукоять которого крепко сжимал в руке Джисон. Неверящие, полные влаги, чуть увядающие чёрные глаза проследовали вверх по рукояти, туловищу в таком знакомом красном свитере к лицу, что Минхо так хорошо знал. Джисон странно улыбался, дёргая уголком губ.       — Дж...джисон, — едва произнёс Минхо, закашлявшись, — ты ч...чего? Мы же…       Его руки, как когтями вцепившиеся в свитер Джисона, разомкнулись, и он занёс натренированный кулак для удара. Рука резко, чуть ли не со свистом дёрнулась, и Джисона слегка оттолкнуло, развернуло, и ему рассекло скулу. Со всей силы ударил.       — Ты охерел, что ли? Что с тобой?! — захлёбываясь в словах, проорал Минхо. — Ты нахера в меня нож всадил? Ты под чем-то?       Джисон потупил взгляд. Так же стоя вполоборота, он смотрел в пол.       — Ты чувствуешь? — подал он голос.       — Да, блять! Я чувствую! Ты мне живот вспорол, мудила, конечно, я чувствую!       — Ко мне? Ты что-то чувствуешь?       — А должен?       Воцарилось молчание.       Ничего не почувствовал. Совсем. Он же даже не ненавидел его после этого. Просто немного напуган, но пройдёт время, и он и это чувствовать перестанет.       Джисон совсем не хотел, чтобы Минхо было больно, но, видимо, этой боли недостаточно. Недостаточно, чтобы тот наконец почувствовал.       — Скажи уже хоть что-нибудь! — твёрдо крикнул Минхо. — Ты что-то опять принял? Джисон?       Джисон тихонько коснулся ссадины на скуле, стёр тыльной стороной ладони выступившие бусины крови, прошипел и развернулся к Минхо. Ни один, ни второй почему-то не дрожали.       — Очнулся от прихода, торчок? Давай вытаскивай этот сраный нож. Вроде неглубоко засадил, сейчас вытащим, ты сядешь и успокоишься. Ты под чем? Спиды? Соль? Опять у Хёнджина торчали, да?       Он не понимает! Он ничего не понимает!       Джисон сделал шаг к Минхо, взялся за рукоять ножа, крепко стиснув всё ещё обжигающее холодом тепло меж пальцев, сильнее нажал на него, глубже врезаясь в живот Минхо. Не удержавшись на ногах от боли, он, накренившись Пизанской башней, отшатнулся. Минхо отступил ещё, пытаясь слезть с лезвия, застрявшего в туловище, но от режущей боли и испуга споткнулся и ударился спиной о подоконник. Джисон так же резко, как и воткнул, вытащил нож из раны отдаляющегося Минхо. Затем сделал шаг к отползающему от него в странных судорогах Минхо и ударил ещё, чуть левее. И ещё, чуть правее и выше. И так раз десять. Может, больше. Кровь ливнем хлынула на пол. Всё кругом покраснело.       Всё было так быстро, что Минхо не успел начать сопротивляться, полностью сожранный страхом, который проглотил его, даже не поперхнувшись.       Ноги Минхо, дрожа, подогнулись, и тот, провезя лицом по и так красному свитеру Джисона, упал на колени. Джисон спустился к нему, присев на корточки, и уложил Минхо на пол.       — П...почему? — Алые от крови губы разомкнулись несколько раз. — Ч...что я? Мы ж...е д...д-друз...я...       — Тише, тише, — стал приговаривать Джисон, приложив к мокрым губам Минхо указательный палец в успокаивающем жесте, — не надо. Ничего не говори, только больнее будет.       Джисон, чуть меньше подрагивая, прикоснулся рукой к холодеющей щеке Минхо и снова поцеловал того. Поцеловал глубоко. Так, как всегда мечтал поцеловать. Кровь, что заполнила рот Минхо, слегка мешала, но Джисон не мог отстраниться. Он наконец целовал любимые губы. Любимого Минхо.       Он отстранился и заглянул в испуганные чёрные глаза. В них застыл ужас, леденящий душу, страх за жизнь, что медленно уходила, уступая место смерти. В них крохотными бриллиантами сверкали слезинки, что потом тихо скатывались по щекам. Джисон испачканной в крови ладонью утёр Минхо слёзы, легко чмокнул в лоб. И снова засмотрелся в любимые большие глаза. Такие красивые! До невозможности!       Джисон любил его больше жизни. Любил до исступления, до смерти. В своей любви он плавился и нежился. Терпеть не мог невозможность коснуться, невозможность хотя бы кончиком пальца дотронуться до чужой красивой руки. А теперь он мог касаться, мог выцеловывать созвездия на руках, щеках, голенях и животе.       Сначала, когда влюбился только, лет семь тому назад, ещё мог терпеть. Мог смотреть только украдкой, не засматриваться, мог и не касаться вовсе, как экспоната музейного. Но становилось хуже с каждым годом, днём, часом, минутой. Минхо своими пальцами длиннющими — как-никак на гитаре играл, вытянулись, пока зажимал аккорды — жалкое сердце Джисона сжимал всё крепче, а тот пищал, кричал, бился в истериках. Он ведь не Минхо, не стойкий. Не мог он этой муки выдержать. Не мог. Уверял себя, что любить вот так, безответно, в никуда, уже великое счастье. Иметь Минхо в своей никчёмной жизни, как друга, уже благословение. Но уверить до конца не мог. И не смог.       Эти чувства испепеляли его неистовым огнём. Он рыдал и кричал, но не мог ничего поделать, не мог окончить страданий. Предмет обожания превратился в предмет дичайшей ненависти. Как он любил его, так и ненавидел. До исступления, до смерти. Везде мерещилось, как целует и пронзает насквозь.       Джисон не был стойким, как Минхо. И выдержать муки стойкости не хватило.       Он бы застрелил его. Так было бы милостивее и правильнее. Просто всадить Минхо пулю в сверкающий, по всем греческим канонам правильный лоб, чтобы без боли, особой крови и страданий. Но разве это сравнится с теми муками, что испытал на себе Джисон! Он был мстителен. Мстителен и по-своему жесток. Любил. Но так хотел, чтобы Минхо почувствовал хотя бы долю того, через что проходил Джисон ежедневно, любуясь горделивым профилем и не имея возможности даже коснуться. Это сравнимо с ударами тысячи самых искусных клинков, проходящих насквозь и пронзающих, раздирая в клочья, каждую мышцу, клеточку, косточку.       Он резко занёс окровавленный нож над головой и с силой вонзил в ещё дрожащую, поднимающуюся грудь Минхо. С хрустом лезвие вошло в грудную клетку. И снова. И снова. Минхо не кричал совсем, лишь распахнул глаза и рот ещё шире, став захлёбываться кровью, что вырывалась изнутри. А Джисон бил и бил. В грудь, в живот, в плечи, в ноги, в пах. Попал в горло, проехался лезвием по артерии. Кровь брызнула ярко-ярко красная и брызнула как из брандспойта Джисону в лицо, такая, как в учебнике по ОБЖ. Но он всё бил и бил. Колотил молчаливое тело, вымещая всё, что было внутри. Бил наугад, невпопад. И рыдал. Слёзы ливнем стекали из зажмуренных глаз, разбивались об пол, смешиваясь с кровью.       Когда руки наконец устали, он, ослабев, судорожно содрогаясь, упал на давно неподвижно лежащего Минхо. Джисон рыдал в окровавленную футболку, чувствуя под собой леденеющее и коченеющее любимое тело. Скулил собакой у тела хозяина. Скулил и ныл. И сердце вместе с ним.       Минхо же умер! Так почему его идиотские музыкальные пальцы продолжали мёртвой хваткой сжимать жалкое сердце Джисона? Отчего?       Он всего лишь хотел, чтобы Минхо хоть что-нибудь почувствовал. Хотя бы ненависть. Минхо теперь же чувствовал? Хотя бы теперь, когда похож на продырявленный старый мешок с ненужным хламом, он чувствовал хоть что-то? Или ему всё ещё всё равно? Совсем?       В умирающих глазах Джисон не усмотрел ничего. Только страх. Но разве это был страх Джисона? Минхо боялся смерти, не его.       Боль должна была заставить его чувствовать! Но и она не смогла.       Джисон, дрожа, будто сам обескровел, поднялся над Минхо и снова поцеловал. Губы охладели и едва поддавались. Джисон нежно прикрыл тому веки, в последний раз заглянув в стеклянные глаза. Безразличные стеклянные глаза. Он будет их помнить.       Луна светила сквозь окно, проливая мягкий свет на пол, на такого же бледного, как и она, Минхо, а на чернильном, избавившемся от туч небе раскинулись оспы звёзд. Джисон смотрел в окно, любуясь. Давно не было такой ясной ночи.       Оторвавшись от окна, Джисон поднялся с колен, оставив в их форме чистые следы на залитом кровью полу. Взял в раковине тряпку, смочил её водой и, снова опустившись на колени, стал вытирать лицо Минхо. Он бережно, едва касаясь, будто боясь причинить дискомфорт или боль, стирал кровь с подбородка, носа и даже скул. С губ он её сцеловывал. Отложив тряпку, аккуратно стянул с коченеющего Минхо изрезанную и насквозь пропитанную кровью футболку. Стал протирать руки, живот, грудь. Целовал синяки, вены, родинки и порезы, из которых всё ещё немного текло, булькая. Целовал веснушчатые плечи и шептал что-то едва разборчивое, бредил.       — Милый, прости, прости.       Как мантру он повторял: прости, прости, прости, словно было кому его простить. А исцелованное, израненное тело только светилось в лунном свете, блистало мертвенно.       Джисон поднял с пола полностью запачканный нож, что в истерике откинул к батарее, под окно. Даже не став протирать его от крови Минхо, перехватил обеими ладонями рукоять, крепко сжав меж снова задрожавших пальцев, и наставил лезвие прямо напротив своего левого лёгкого, там, где должно было биться сердце. Он весь сжался, скукожился до размера чернослива, боясь дёрнуться.       Он не стойкий, как Минхо. Умереть боялся.       Сильно-сильно, как-то по-детски зажмурив глаза, Джисон досчитал до трёх и вонзил нож в грудь. Он не почувствовал боли. Совсем. Бить Минхо было больнее. Намного. Наверное, на него всю боль он и израсходовал, ничего на себя не осталось, ни капельки. Руки больше не дрожали, и он сумел вытащить нож. Кровь хлынула водопадом, пачкая и без того залитый чернеющий липкий пол. Сразу запахло ею. Кровь Минхо совсем-совсем не пахла, а у Джисона воняла так, будто сгнила ещё неделю назад. Разбитой вазой он упал на пол, рядом. Лежал, дышал, захлёбывался в крови, что клокотала и булькала в глотке, и так сильно как мог сжимал руку Минхо.       Джисон не знал, сколько лежал. Умереть быстро не получилось. Он не стойкий, как Минхо. Даже умереть по-человечески не мог. Он всё ждал какого-то божественного проведения, отключения света или того же самого света в конце тоннеля на крайний случай. Но у него лишь тупо немели конечности, будто он замёрз, забыл перчатки с носками надеть, только и всего. Клонило в сон, и Джисон прикрыл глаза.       Ленивые, тусклые мысли липли друг к другу, как лип его свитер к окровавленному полу. Джисон не понимал, что чувствовать. Облегчение? Радость? Скорбь? Он наконец убил их обоих. Сделал то, что снилось в самых счастливых и страшных снах так долго, что он уже и не помнил себя без этих снов. Казалось, что с ножевыми ранениями должно было прийти и спокойствие, долгожданное спокойствие. Но он не ощущал ничего. Ни телом, ни разумом. Лишь снова странный холод и лёгкую дрожь. Наверное, у них не могло быть счастливого конца. У Минхо он мог бы быть, с Черен или без неё. Но мог бы. Минхо его заслуживал. А вот Джисон вряд ли.       В сон клонило сильнее, но он пересилил себя, оторвал прилипшие к глазницам дрожащие веки и взглянул на мертвенно-бледный профиль. Неподвижный, острый, устрашающий, но такой же нежный, мягкий, успокаивающий. В нём Джисон всегда находил успокоение, хотя и боли тот причинял немало. Сейчас он снова уловил то самое мирское спокойствие, что никак не удавалось схватить липкими от крови руками. Джисон снова закрыл глаза.       Больше он их никогда не открывал.       В уже пустующей от жизни и человеческого дыхания квартире в который раз зазвонил телефон. Черен, наверное.