То, что мы называем судьбою

      Казутора никогда не понимал концепцию этого мира. Почему искренняя улыбка родственной тебе души приносит боль? Почему мужья бьют жён, а матери колотят своих детей? Почему любовь и боль всегда смешиваются в безумный водоворот?       Казутора не понимал людей.       Казутора Ханемия никогда не понимал отца.       Бьёт — значит любит? Чепуха. Мать никогда не соглашалась с ним.       Казутора, впервые увидев Майки, подумал, что он эгоист с синдромом Бога. Думает только о себе, истерит, избивает подростков направо и налево. Ему не сдалась такая дружба, чтобы там Баджи не говорил. У Баджи вот тоже с матерью не всё гладко: такие же подзатыльники дома, слёзы матери и тихие примирения. У него тоже эта любовь, которая делает больно.       Казутора своего отца не любит, как бы сильно его не били, он не принимает тот факт, что если любишь, значит должно быть больно. И мать свою он тоже не любит, считает трусихой, которая не может уйти от мужа-тирана. Казутора вообще никого не любит и ему должно быть не больно. Почти. Синяки всё равно с тела никак не сходят.       Может он никого и не любит, но сука-жизнь уже всё решила за него. Боль иногда ломает, режет, бьёт под дых в совершенно неожиданные моменты — родственная душа улыбается редко, но метко. Сам Казутора так почти и вовсе никогда не улыбается: вряд ли он причиняет этому неведомому человеку хоть какие-то муки.       Казуторе двенадцать, он всё ещё не принимает правила этого мира, пытаясь переиграть его, но мир отвечает крепким ударом бывшего лучшего друга и его банды. Он просто ненавидит Джунпеке — ещё одна причина не любить.       Он лежит на земле. Одежда испорчена (дома мать снова выскажет на это что-нибудь), нос сломан, губы заляпаны собственной кровью, костяшки сбиты (учителя снова скажут, что он распоследний хулиган и вызовут отца в школу). Он думает о том, как отомстит всем избившем его ублюдкам: заберётся к ним домой, пока они будут сладко спать, и...       Голос Баджи не даёт докончить мысль, и Казутора приподнимается, кинув удивлённый взгляд на друга. На самом деле он не хочет знать, что последует за этим многозначительным "и" в его мыслях. Он очень рад появлению Баджи, однако быстро отвлекается на Майки, который уже сам всех раскидал, заставляя харкать кровью. Сано замечает его ошарашенный взгляд, оборачивается и впервые улыбается при Казуторе так ярко, жмурясь, словно на солнце.       Нет. Нет-нет-нет, не может быть. Казутору пронзает боль, словно эта улыбка прошлась градом пуль по телу. Он сжимает губы в тонкую полоску и едва удерживает от того, чтобы не выругаться. Всё тело напряжено, он дышит отрывисто, но улыбка сходит с лица Майки, когда он замечает, что Казутора побледнел. Ханемия с облегчением выдыхает, обратно заваливаясь на землю и переводя дыхание.       Нет, это просто не может быть. Ему точно показалось.

* * *

      Казуторе шестнадцать, по выходным он таскается со Свастонами на вечеринки к кому-то на хату или в дешёвый клуб, где наливают даже подросткам. Казуторе пятнадцать и в туалете очередного полуподпольного клуба он пробует травку — в остальное же время он пробует курить тайно от матери и отца, который теперь с повышением всё чаще пропадает в командировках. То тут, то его уже нет. Казутора впрочем не сильно беспокоится.       Майки стал отвратительно часто улыбаться. Сам Казутора стал отвратительно часто напиваться из-за этого, стараясь заглушить боль не душевную, но определённо физическую. Баджи сказал, что он в последние года два стал унылым дерьмом, но думается, лучше быть унылым дерьмом, чем улыбающимся Казуторой, который своим счастьем и существованием причиняет боль Майки, ни в чём не виноватого.       Возможно Казуторе даже нравится Майки, но он определённо никому об этом говорить не собирается, ведь как может нравится человек, который причиняет тебе боль?       У Баджи вот таких проблем никогда не было: он нашёл Чифую ещё в свои тринадцать лет, спустя несколько дней вскрылось что они родственные души, но оба похоже не имели ничего против. Казуторе реально казалось, что они подходили друг к другу. Было со стороны забавно наблюдать, как один из них хотел было засветиться в улыбке, но другой несильно пихал локтём в бок, с насмешкой в голосе фырча «придурок».       Казутора разбито смотрит на стакан, думая, что разбитым в этот вечер должен был быть точно не он. Что он вообще пьёт? Кажется виски, в котором разбавлен лёгкий наркотик, но Ханемия на самом деле уже не помнит.       — Чего скучаешь? — весело кричит Майки, подсаживаясь на соседний стул за барной стойкой и пытаясь перебить музыку. На танцполе душно, потно и дохрена народу — туда определённо не хочется. Манджиро ярко улыбается — протыкает ножом насквозь и совершенно без жалости. — Опят пьешь в одиночестве? — он фыркает, смотрит на начатый стакан рядом с Казуторой, подхватывает его и залпом опрокидывает в себя. Цветные лучи прожекторов в полутьме игриво ложатся на очертания его оголённой шеи. Казутора сглатывает, затыкая вглубь себя крик о том, что пить содержимое стакана Майки точно не стоило, и чуть хмурится на очередную улыбку.       — Настроения просто нет, — Казутора пытается отмазаться расплывчатой фразой, но его тянет на танцпол в кучу за запястье оживившийся Сано: похоже в виски всё же была какая-то дрянь.       Жарко, свет моргает, видно лишь вырывающиеся из полумрака очертания тел. Музыка прошибает всё тело, пульс подскакивает, и Казутора не слышит стука собственного сердца, не слышит своих невнятных бормотаний и собственных мыслей. Поэтому он не думает совершенно ни о чём, он теряется, пропадает, растворяется в этом тесном месиве танцующих людей, а повторяющиеся биты ударяют по барабанным перепонкам, глуша.       Когда спустя пятнадцать минут Майки бледнеет и начинает виснуть на нём, заглядывая в лицо взглядом жалобного кота, Казутора уводит его прочь куда потише ближе к стене. Скорее всего он почти оглох и сейчас кричит, но спрашивает:       — Тебе плохо?       — Тошнит, — Манджиро бормочет, едва шевеля языком и глубоко дыша.       — Блять, тебе всё-таки этого хватило обдолбаться с непривычки, — Казутора тревожно тянет его в сторону туалетов, давая проблеваться, и Майки почти выворачивает наизнанку, а значит самое время его тащить домой, раз глава Свастики уже впал в полубессознанку.       Казутора заводит байки, с беспокойством ощушая навалиашееся сзади чужое горячее тело — Сано сцепляет руки у него на животе. Тепло.       Они гонят по Токио, и ветер шумит в окрашенных голосах, звенит серёжка, а Казутора до сих пор глохнет после клуба. Он привозит Майки к его додзё. Дед спит, Эма тоже, да и будить их было бы неловко, так что Казуторе приходится самому тащить великого и непобедимого, а сейчас просто оболбанного в край Майки в его полугараж-полукомнату.       — Ну почему ты такой? — со стороны безвольного пьяного тело, страдающего от токсикации, слышится жалобное хныканье.       — Потому что мне больно, — раздражённый Казутора огрызается: он просто ненавидит возиться с пьяными.       — От чего тебе больно, Тора?       — От твоей улыбки, — язвит, ощущая приятные мурашки по телу от прозвища.       Почему тебе больно?       Казутора сглатывает, затаскивая Майки на диван.       Всё и без этого совершенно ясно. Или нет?       Манджиро просит его остаться.       Ясно ведь, что потому что любит.       Казутора без сил падает на диван тоже — он соглашается.

* * *

      Утром пасмурно, ходят тучи, но дождь никак не накрапывает. Казутора сидит на крыльце додзё, выходящим на старый дворик, и курит — его всё-таки оставили за главного, потому что дед Сано куда-то ушёл, а Эма убежала на свидание с Доракеном (разве он вообще жив после вчерашнего вечера в клубе?). Вот он теперь главный и временно обязанный нести роль няньки хмельно Майки.       Он проснулся только к одиннадцати на диване, придавленный чужим весом. Казутора тут же поспешно выскользнул хватаясь за голову, запинаясь об валяющиеся на полу вещи и матерясь, почти падая. Манджиро он пожалел и оставил ему рядом с диваном бутылку воды и таблетку обезболивабщего — пускай отсыпается, это всё же Казутора частично виноват в его интоксикации.       Половицы лениво скрипят под чужим весом, Казутора оборачивается — Майки выходит на крыльцо, сонно потирая глаза и плюхаясь рядом с ним. Молчит какое-то время — сейчас он выглядит значительно лучше, видимо всё-таки принял обезболивающее.       — Почему ты молчал? — неожиданно спрашивает Сано, лениво рассматривая горсть конфет в ладони, которую он достал из кормана спортивных шорт. Больше на нём ничего не было, но Казутора хоть и до сих пор страдающий остатками похмелья, однако держался в рамках приличия, оставаясь в футболке и джинсах. Впрочем, такой вид Майки его не смущал.       — Ты о чем? — он слегка нахмурился, лениво глянув на другого парня.       — О том, что тебе больно.       Казутора цыкнул, вспоминая вчерашний разговор и чувствуя себя неуютно из-за того, что Майки помнил его слова, являющиеся почти признанием.       — Забей, это всё ерунда, — Ханемия ещё сильнее нахмурился, затягиваясь. На Манджиро смотреть не хотелось.       Он задохнулся, когда чужая хватка с силой потянула его за ворот футболки на себя, и Майки поймал его губы в свои. Всего на секунду.       — Блять, — Казутора откашлялся, чуть не выронив от неожиданности сигарету, и пытаясь осознать, что только что произошло. — Зачем ты это сделал?       — Придурок, — Майки отвёл взгляд, обратив всё свое внимание на конфеты и шурша обертками, лениво поедая сладкое. Прибавил тише: — Мне просто захотелось улыбнуться.       Ханемия тяжело вздохнул и ничего не сказал в ответ.       Так они и сидели в то утро: он курил сигареты, а Майки бессовестно лопал свои конфеты.       Казутора до сих пор не собирался играть по правилам этого мира, а Манджиро совершенно без стеснения целовал его каждый раз, как хотел улыбнуться.       Больно больше не было — было только хорошо.