Моя любовь, сегодня нам придется умереть

Подопытные кролики — так можно было назвать каждого кто сосуществовал в этом лагере. От надзирателей до заключенных с самой «позорной» расой. Абсолютно все были выдвинуты под одну систему и мораль третьего рейха, просто у кого-то был выбор, а у кого-то нет. Медицинские эксперименты, ими начали промышлять еще в начале военных действий. Немцы не глупы, умели делать несколько дел одновременно. Пока кто-то умирал на фронте, кто-то давал толчок медицине и науке, но конечно же не сложно догадаться кто был биоматериалом. В Равенсбрюке проводили эксперименты с костями, мышцами и нервами девушек. Карл Гебхардт, разрезал здоровую ногу женщины, повреждал кости и сухожилия, а после работал над их сращиванием. В результате операций у женщин появлялись уродливые большие наросты, которые сильно болели и оставались на всю жизнь. Чаще всего брали полячек, многие умирали в процессе, выживших расстреливали.

***

— Саш, а почему ты полюбила именно меня? Вокруг же столько прекрасных девушек, которые так же говорят по-русски — лежа на коленях у надзирательницы, спрашивает Щербакова куда-то в высоту. — По такой логике я могла с любой немкой начать роман — смеется Трусова, но замечая неодобрительный взгляд продолжает — Не знаю, Анют, я знаю, что люблю свои пластинки, дождик и конечно же тебя — гладит ту рыжеволосая — ты прекрасная и я готова это повторять до бесконечности, так уж получилось, что ты стала первой русской заключенной, которую мне не захотелось убивать — расплывается в улыбке Саша — одно только твое: «Извините, а чуть меньше одежды нет?» — чего стоило, я тогда немножко в ступоре была, русскоговорящая девушка подходит именно ко мне и предъявляет что-то — делает паузу надзирательница — точно, забыла, октябрь, еще я люблю октябрь. — Почему? — Потому что именно в октябре я полюбила тебя, солнце — целует Аню макушку — А ты почему полюбила разъяренную надзирательницу? — продолжает гладить хрупкое тело Саша. — Даже особо вспомнить не могу — задумалась брюнетка — это пришло как-то само, ты изначально выделялась из всех надзирателей, ярким цветом волос, потом твоя фраза про русских, я начала даже малость ненавидеть тебя и твое присутствие, ты била меня почему-то постоянно, очень, очень больно было — отводит глаза Аня — наверное сейчас больнее вспоминать о том, как именно ты избивала меня, никакой Кондратюк, что однажды чуть не убил меня, не сможет затмить мой разум в этом плане. То, что делала ты, каждый раз обжигает душу — теребит подол платья Щербакова, боится, что после этого Саша и вовсе кинет ее тут. Надзирательница хмурится, заламывает пальцы и выдает тихое: — Прости — слезы медленно покатились из ее глаз, то чего она больше всего боялась услышать от Анечки, она только что ощутила в живую. — Давно простила — поднимается Аня и нежно обнимает ту, оглаживая спину — Не вини себя в этом больше никогда — шепчет девушка, целуя ту в щеку.

***

Он не курит. Это сложно. Пошла третья неделя. Сколько же было никотиновых ломок, ведь нет больше нет этого моментально расслабляющего дыма. Нету его. Нету ее. Нету ничего. Он переехал, переехал в комнату Юджина. Все также он сохраняет музей, также отрывает шершавый листок календаря, теперь спит здесь, непривычно. Ведь раньше это делал он. Все пропитано им. Некоторые вещи он и вовсе не трогает. На столе несколько его рукописей. Участки пола окрашены его кровью, что так и не смог отмыть Маркус. Спустя несколько недель тут все еще запах, того самого парфюма. Может конечно он уже сошел с ума с мыслями о нем, но тот буквально везде. Он теперь меняет свою жизнь. Пытается «жить с чистого листа». Пытается жить без своего лучшего друга. Не курит. Решил отрастить бороду, ухаживает за ней каждый день. Скупает парфюм №4711. Изучает французский, в надежде, что после окончания всего этого ужаса переедет. Что всем своим внешним видом, сможет притянуть к себе любовь. Что сможет создать хоть одну причину, чтобы его любили. Ошибается, до этого все его любили просто так. Но это было раньше, сейчас все кто его любили не существуют в его жизни. Только лишь ночным качанием штор, будто бы просто апрельский ветер, или же тарелкой супа, можно догадаться, что это сделали не призраки. Шатен садится за стол, достает книжечку, новую, свою. Аккуратно что-то выводит, на французском. 17. 04. 45 C'est la troisième semaine. Je tiens, je ne fume pas, parfois je sors mon briquet et je clique, mais ça me rend encore plus nerveux. Avec Sandra, nous avons commencé à communiquer plus souvent, à discuter des problèmes quotidiens, à partager notre humeur. J'essaie de me débarrasser d'une autre habitude, jusqu'à ce que ça se passe comme ça, mais tout le monde le fera, il suffit de le croire. Je me réveille, je veux demander comment vont tes affaires, je m'arrête toujours à ce point et je rentre mentalement dans le sommeil. Маркус берется за стеклянный стакан, с прозрачной жидкостью. Опустошает до дна, морщится и выходит из комнаты, оставляя за собой запах спирта, стакан со сколом, и свои идиотские мысли и чувства. Он пойдет к умывальнику, еще раз посмотрит насколько ровная борода, попытается поправить, но лишь в очередной раз порежет палец, а после с гордостью посмотрит в зеркало. А ведь он говорил, что борода мне не пойдет.

***

С появлением определенного плана видеть Анечку на работе стало невыносимо. Вроде казалось, что их освобождение совсем близко, оглядываешься на календарь в комнате Юджина, осталось ровно две недели. Проблема в том, что эти две недели самое волнительное время для Саши. Сейчас буквально за день до осуществления ее плана могло случится что угодно. Поэтому, обычная опека превратилась в гиперопеку. Каждый шаг Щербаковой строго контролировался надзирательницей, не дай бог она снова где-то наступит на мину, такого ее сердце точно не выдержит. Сделает оборотов пять, а после сразу исчезнет, как взрывное устройство под ногами Анюты. Трусова пыталась брать как можно больше ночных смен, для того, чтобы наверняка увидеть свой лучик солнца и убедиться, что с той все хорошо. Она жива и относительно здорова. Саша по итогам наблюдения пыталась приносить соответствующие препараты, а так же больше еды, перед побегом нужно быть в хорошей форме. Она целовала, целовала и еще раз целовала. Везде. Все, чтобы они смогли покинуть это место, чтобы у Ани не сбивался настрой и чтобы она верила в лучшее, даже не верила, а знала, что уже через какие-то ничтожные две недели будет дышать свежим воздухом, в новой, чистой одежде и с прекрасным настроением. Больше у нее не будет паничек, ведь через четырнадцать дней они забудут это как ужасный сон.

***

— Hey, Marcus, wie geht es der Schicht? — готовя что-то тому на ужин, улыбается Саша. — Hallo, es ist schwierig, es ist schwer für mich ohne es — вешает пальто на гвоздик Кондратюк и отправляется на кухню в поисках бутылки. — Okay, lass uns heute ohne das gehen — вытащила из рук шатена бутылку шнапса девушка — Ich verstehe, dass es schwer ist, es ist auch schwer für mich ohne ihn, er war ein wichtiger Teil unseres Lebens, deins in der Mehrheit, er hat dich geliebt — шепчет Саша, беря руку парня в свою. — Du verstehst gar nichts! — отдергивает пальцы, от уже чужой кисти — Ich weiß, dass er mich geliebt hat, ich weiß, und ich habe dich geliebt, und du lügst jetzt nicht an, es ist nicht schwer für dich! Du rennst zu jemandem, du wirst dort wahrscheinlich gut beruhigt, du nimmst oft Schichten, anscheinend nur, wenn du mich nicht siehst — кричит шатен, поправляя волосы. — Beruhige dich bitte, Marcus — осторожно берет того за плечи рыжеволосая — Du tust mir sehr weh mit diesen Worten, er hat mir auch viel bedeutet — в словах ни капельки лжи, девушка оглаживает плечи Маркуса, дабы хоть немного успокоить его — Ich habe dich auch schon einmal geliebt, jetzt verstehe ich, dass ich dich nicht mehr als einen Freund wahrnehmen kann, sondern dass ich mich wirklich getröstet habe, weil ich mich zwei Wochen nicht beruhigen konnte, ich habe nur getrunken und getrunken, ich habe versucht, ein wenig zu helfen, aber du hast mich nur geschickt, es ist mir auch nicht angenehm in so einer Lebensperiode — вздыхает Саша — Beruhige dich bitte und lass uns jetzt deine Lieblingsbrötchen vorbereiten, anstatt zu trinken — тихий кивок, вот чего ему не хватало все это время, обычной домашней обстановки, иллюзий, что все хорошо ему хватало по горло. — Gut und bitte vergib mir für mein Verhalten — с надеждой смотрит в изумрудные очи Кондратюк. — Längst vergeben — от этих слов тепло разливается по всему телу девушки, она наконец-таки научилась это делать — Ich wurde gelehrt, zu vergeben, und du verzeihst mir, obwohl ich weiß, dass sie mir nicht vergeben — вновь медленное движение головой, еще одна проблема смогла решиться, хотя бы частично. За разминанием и готовкой теста прошли несколько часов разговоров и откровений. Оба были измазаны в муке, благодаря стараниям друг друга, они могли бы стать отличной парой, правда не в нашей вселенной. Пока парочка ожидала увеличения теста, юные кулинары пили чай и мыли изюм. Вновь говорили и говорили, между ними было столько недосказанности за этот месяц, буквально месяц и они будто бы никогда и не были знакомы. Не было двух лет совместной жизни, не было поцелуев, откровенных разговоров, общей комнаты. Это возможно тот самый случай, когда просто нужно было отдохнуть друг от друга, перестать терроризировать своим присутствием. Оба они убедились, что не зря связали свои жизни, в чем стали сомневаться последнее время. Вспомнили и старые моменты, когда были и правда счастливы вдвоем, когда не работали здесь, а жили в небольшой провинции, вместе с Сашей. Вспомнили глупое признание Маркуса на которое Трусова не знала что ответить, надо же было догадаться выложить из ракушек на песке признание в любви. Раскладывая изюм по тесту, перфекционизм Кондратюка, пытался поправить его на Сашиных булочках, та лишь смеялась ведь перестала обращать на эту черту характера свое внимание давно. Они ни разу не упомянули Юджина, но в голове Трусовой крутились слова Маркуса, о том, что ей было совершенно плевать на смерть друга, неужели она выглядела настолько безразлично в тот период.

***

— Er ist gestorben — констатирует абсолютно безэмоционально Кондратюк, когда Саша только вернулась со смены, прекрасной до этого момента. — Wer? — проходя в комнату объяснений больше не требуется. На диване лежит тело Юджина, а рядом на коленях трясущийся шатен. Мир перевернулся. У нее дома труп ее друга, а его лучший друг сидит над ним и истерически трясется. На глазах появилась пелена слез, что мгновенно туманит разум и дает давление в нос. Трусова пару раз протирает рукой около ноздрей, крови нет — Er war im Wechsel, wie kam er hierher? — не понимает Саша, здраво пытаясь соотнести все факты рыжеволосая. — Ich weiß es nicht, er ist rausgerannt und hat versucht, etwas zu sagen, aber er hat sein Blut erstickt — последние слова были сказаны по-особенному тихо. Трусова еще раз смотрит на тело Юджина. Совсем бледный, даже смысла проверять не было. Закрывает лицо ладонями, медленно переходя к волосам.

Ты виновата!

Он болел. Она это видела и даже особо не интересовалась чем. Спохватившись чуть раньше возможно бы они сейчас вместе пришли домой со смены. Она бы не прикрывала свое лицо. Оттенок его кожи стал бы более теплым, а на лице не было красных полос.

Ты виновата!

На ватных ногах девушка поднимается на склад за единственным источником спокойствия. Руки дрожат, открыть дверь слишком сложная задача. Пальцы касаются деревянной поверхности, пару раз промахиваются, но все же справляются с достаточно простым механизмом.

Ты виновата!

Трусова падает на пол, хватаясь за голову. Она, только она причина этого ужасного исхода. Она замечала, что тот не съедает свои порции и просто закрывала глаза на это. Пульсирующие виски, только этого ей сейчас не хватало. Голова кружится она не может встать, чтобы просто-напросто дойти до проигрывателя. Бессмысленные удары по полу. Здесь она не найдет утешения, тут только мрак, скорбь и страх. Ей нужно взять сегодня срочно ночную смену, иначе еще день в этой домашней, угнетающей обстановке она просто не выдержит.

Ты виновата!

Одно крутится в голове: «Это все ее вина». Вина в том, что они так и не успели хорошо узнать друг друга, при этом зная все. Вина в том, что так и не стал счастливым. Вина в том, что заболел. Вина в том, что тот так и не признался Маркусу во всем.

***

— Leckere Brötchen haben sich ergeben — пережевывая кусочек хлеба, произносит Кондратюк — Kannst du mir sagen, wer dich tröstet? — отпивая из стакана глоток чая, спокойно смотрит на Трусову Маркус. — Ich kann dir keinen Namen sagen, ich werde dir nur sagen, dass es ein schöner Mann ist — облокотившись на стол, расплывается в улыбке Саша. — Ich sehe, dass sich jemand nicht scherzhaft verliebt hat. Dann liebe, Hauptsache verliere niemals deine Liebe — допивает чай шатен. — Hast du es verloren? — Ich habe jeden verloren, der mich geliebt hat — выдыхает юноша — Verdammt, ich wollte so rauchen — поджимает губы Маркус. — Denk nicht daran, was er wollte — руки сжимают чужие, такими они успели стать за несколько месяцев. Ладони холодные, будто сам шатен вот-вот умрет, но прикасаясь к ним, пытаешься забыть обо всем, что их здесь окружает, обо всех проблемах и муках. Оглаживая каждую мозоль, пытаешься передать ему всю любовь и поддержку. Трусова встает, обходит стол и прижимается к шатену, гладит спину, все чему ее учила Анечка, когда помогала ей самой справится с этими неудачами. Кондратюк утыкается в ее шею, он больше не боится проявлять слабость при ней. — Wusstest du, dass er mich liebte — шепчет Маркус, в ответ лишь молчание. Как же стыдно, об этом знали абсолютно все, лишь один он не замечал, делая больно обоим. Высвободившись из объятий, шатен долго смотрит той в глаза, обнимает последний раз и удаляется в комнату Юджина, попутно стирая слезы с щек. Саша, снова осталась одна, как в то утро, когда никто не мог разделить с ней ее самоупрекание.

***

На ходу надев пальто, Трусова покидает дом, оставляя Кондратюка, наедине с Юджином. Если так вообще можно говорить. Она не могла быть одна там, молчание в этой ситуации сводило с ума. Рыжеволосая буквально бежит, дыхание сбивается, мышцы ног устают, но она бежит, подальше от старой постройки, от действительно гиблого места. Тяжело дыша уговаривает другого надзирателя подежурить вместо нее, повезло, что там был Хофманн, которые лишь расплылся в улыбке, приобнял Сашу за плечо и сразу же удалился в неизвестном направлении. Какой же он противный. Трусова влетает в барак, глазами ища место, где обычно спит Аня, но видимо небольшой забег дает о себе знать, она буквально теряется в трех соснах и забывает нужный ей ряд и сторону. Из тишины вырывает родной шепот: — Саш, это ты? — пробираясь через промерзшее сено надзирательница подходит к Ане и когда оказывается в ее поле зрения кивает той. — Пожалуйста, выйди, мне очень плохо — ноет Трусова — я жду тебя там же. Вновь она стоит на морозе ожидая Аню, но если нужно она будет ждать ту вечно и искать в каждом уголке мира, только бы знать, что та рядом. Ногти царапают на тыльной стороне ладони другой руки неизвестные узоры, все глубже и глубже с каждым разом. Тихое шипение от боли, что пыталась заглушить другую. — Что случилось, Сашенька? — Он умер — не важно кто, Аня уже всем телом прижалась к рыжеволосой, мягко целуя ту в скулу, у Саши руки по швам, она не знает что делать, она еще никогда не получала столько внимания просто так, сказав одно единственное предложение. Все что она смогла сделать сейчас, это плакать, плакать Ане в плечо, наверняка зная, что не оттолкнут, сильнее прижмут и будут гладить по голове. Щербакова целует макушку девушки, ведет рукой в том же месте, шепчет приятности, пытается сделать хоть что-нибудь, чтобы Сашеньке стало лучше. Ветер морозит щеки и все тело, но если Трусова этого особо не замечает, то пальцы Ани покраснели, ноги трясутся, но она все равно будет стоять рядом, говорить, если потребуется, если не потребуется молчать, ведь с ней даже самые скучные действия становятся интересными и завораживающими. Саша не заслуживает всего того, что с ней происходит сейчас, никто не заслуживает. — Умер, умер — истерично всхлипывает надзирательница — Юджин умер — Саша поднимает свой взгляд на Щербакову. Как маленький ребенок. Лицо опухло от слез, под глазами появились красные пятна, губы дрожат вместе с зубами. Волосы растрепались от трения об Анино плечо. Руки судорожно перемещаются из стороны в сторону, ритмично вместе с новыми всхлипами. Услышать кто умер Аня тоже была совсем не готова. Услышать имя — вынести приговор, понять по кому скорбить, а главное скорбить не по самому далекому от Сашиной жизни человеку. Легче было не знать, просто плакать по некой персоне. Просто кто-то умер, кого-то больше нет, но знать кого именно больше нет больнее всего. Даже если бы это был ненавистный Кондратюк, брюнетку бы это заметно тронула, ведь она видела живым, веселым, злым, она его в принципе видела, видела не лежащим, бледным на земле. Эмпатия в таких случаях создает слишком много проблем. — Пошли присядем, Сашуль — придерживает Трусову брюнетка, чтобы та не упала. Еле как добираясь до нужного места Щербакова садится на сырую землю смешанную с грязью, зовет Сашу к себе и вновь крепко обнимает. В этот раз сообразив Саша снимает пальто и укутывает в нем их двоих. Тепло, стало заметно тепло не только от одежды, небрежно наброшенной на них, но и от того, что она наконец смогла полностью прижаться к любимому человеку — От чего он умер? — шепчет брюнетка, оглаживая тыльную сторону ладони собеседницы. — Болел чем-то — опустила глаз вниз Трусова — А знаешь что самое ужасное? — Аня все еще с интересом слушает поток сознания надзирательницы — Я знала что он болел! — начинает кричать девушка — Знала и ничего не сделала! Понимаешь?! Я могла предположить что он умрет, но просто не придавала этому внимания! Понимаешь? Понимаешь? Я виновата в этом, только я! — бьет себя по груди рыжеволосая. — Саш, я была в такой же ситуации, когда человек умер из-за меня и только из-за меня. Это сложно. Это груз на всю жизнь — делает паузу Щербакова и тяжело вздыхает — Но я не думаю, что только ты виновата в этом, это же видела не только ты, это видели даже заключенные, что он болел, Сашуль — Аня переплетает пальцы, продолжая гладить ладонь подушечкой большого пальца — Скорее всего это была болезнь от которой он попросту не смог бы здесь вылечиться, поэтому ты ни в чем не виновата, если он умер, значит так и должно было быть, значит ему сейчас куда легче там — Щербакова показывает пальцем в верх — А ты должна сейчас жить здесь, со мной, с Маркусом, к сожалению с этой работой — вновь мягкий поцелуй в макушку, сейчас Саша все равно не успокоисться, она проплачет всю ночь в плечо Анечки, лишь потом, когда она выспится поймет смысл этих слов и попробует перестать себя винить.

***

Хоть Аня сама и не имела возможности так же просчитывать каждый день, но волнения за их грандиозный план было не меньше, чем у самой Саши. Она боялась каждого шороха и малейшего шума, даже неожиданные прикосновения Трусовой заставляли ее вздрогнуть. Боялась, что вдруг кто-то из русских заключенных услышит их разговоры, пыталась говорить тише или вовсе избегать надзирательницу. Тысячи раз перепроверяла не нашел ли кто-то место, где Трусова иногда оставляла еду. Перестала общаться с другими советскими заключенными, боясь ненароком проговориться тем, об их романе, общении и побеге, ведь все скорее всего привело бы к гибели. Щербакова была расчетливой девушкой, поэтому, пыталась привлекать как можно меньше внимания. Шила одежду, гораздо больше нормы, выполняла иную грязную работу беспрекословно, молчаливо терпела все садистские задатки церберов. Не портила лишний раз настроение Саше, сейчас той нужно было не отвлекаться от их сумасбродной задумки. Советовала рыжеволосой, что нужно сделать в той или иной ситуации, подсказывала по собственному опыту чем можно питаться несколько недель и как сделать это все. Анечка пыталась сделать все, чтобы у них получилось. Чтобы больше не пришлось гнить в четырех стенах, чтобы больше не пришлось спать на соломе, с кучкой незнакомых людей, спать только с Сашей в ее теплых объятиях не думать ни о чем. Питаться, когда угодно и чем угодно. Не ждать тихо пока тебя искалечат, не имея даже шанса на маленький вопль, не задыхаться в черном дыму по утрам, не слушать истории от подружек по несчастью, так чтобы содрогались кончики пальцев. Не кусать губ, боясь, что Сашенька больше не придет. Иметь право на жизнь, а не на обычное существование. У кого-то оно есть, но ведь многие его просто не ценят.

***

Теплая апрельская ночь. Сейчас, далеко не такие заморозки, как месяц два назад, нет того угнетения, только мечты о будущем и желание забыть настоящее. Девушки начинают обретать долгожданное спокойствие, даже в этих бетонных стенах. Надеются на лучшее и прекрасное далеко. Аня, уже по их обычаю лежит у Саши на коленях и что-то невнятно пытается объяснять той. Она говорит не о побеге, она просто что-то рассказывает, перескакивая с темы на тему. Начиная обыденным «Как же я устала находиться здесь», на что получала невесомый поцелуй и слова, о том, что скоро все это кончится, заканчивая тирадой о том, как на нее однажды накинулась дворовая собака, Аня смеялась, а Трусова искренне не понимала причину ее веселья. — Сашуль — вновь обращает на себя внимание Щербакова — А чем мы займемся когда сбежим отсюда и будем жить как люди? — приподнялась Щербакова. — Работу нужно будет найти, жилье — задумалась надзирательница — А вообще я хотела бы с тобой сходить на какую-нибудь оперу. «Евгений Онегин» например, ты не представляешь насколько мне нравится творчество — загорелась данной идеей Саша — думаю, чтобы купить нам два билета я точно заработала достаточное количество денег. — Евгений Онегин? А меня папа заставлял учить письмо Татьяны к Онегину, мне лет двенадцать было, не совсем понимала смысла тогда, зато сейчас этот стих отлетает от зубов — увидев заинтересованное лицо рыжеволосой, Аня решила все же продемонстрировать свои возможности в этом плане — Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать — краткое молчание и кивок от Трусовой — знак, чтобы та продолжала — Но Вы, к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня. Сначала я молчать хотела. Поверьте, моего стыда Вы не узнали б никогда, когда б надежду я имела хоть редко, хоть в неделю раз в деревне нашей видеть вас — с выражением, будто девушка и прям выступает где-то с этим произведением, вкладывает чувства и душу, в каждое слово, в каждый знак препинания — Чтоб только слышать Ваши речи, Вам слово молвить, и потом все думать, думать об одном и день и ночь до новой встречи. Но, говорят, вы нелюдим. В глуши, в деревне всё вам скучно. А мы… ничем мы не блестим, хоть вам и рады простодушно — вновь пауза, улыбка и завороженность этой роли спадает, она понимает какие дальше строчки, начинает медленно в голове перебирать все возможные темы, дабы не соотносить рукопись с реальностью и не расплакаться — Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья я никогда не знала б вас, не знала б горького мученья. Души неопытной волненья, смирив со временем. Как знать? По сердцу я нашла бы друга, была бы верная супруга и добродетельная мать — последнее предложение окончательно добивает ее, голос предательски дрожит на заключительных четырех буквах. Каждый раз по новой крутя этот набор слов, она перестает понимать, как они с Сашей превратились в героев романа о несчастной любви. — Анечка, пожалуйста не расстраивайся — прижимает как можно ближе к себе заключенную Трусова — Через два дня весь наш ад закончится, думай сейчас об этом — целует невесомо. Но Ане сейчас этого мало, она вновь прикасается к любимым губам, созданным по ее мнению только для того, чтобы их целовала Щербакова. Более грубо и напористо, Саша тоже подключается в эту игру. Это последний их вечер здесь, вместе, последняя личная встреча до дня икс, поэтому именно здесь нужно оставить все свои самые сильные чувства и эмоции. Язык Трусовой нагло проскакивает в чужой рот, получая на это рваный вздох. Обводит зубы и десна девушки и наконец-таки сплетается с Аниным. Дыхание сбивается, заставляя грудь вздыматься все выше и выше. Руки так и норовят прикоснуться друг к другу, каждое касание слишком чувствительно. Но забываться тоже рано. — Сашенька — тяжело дыша, произносит Щербакова — Я тебя очень люблю, но давай пожалуйста не здесь, извини меня — брюнетка опускает взгляд на землю, боясь то снова все испортила. — Да ничего, я наверное тоже поторопилась, солнце — вновь прикасается к самым притягательным губам надзирательница, поглаживая Аню по голове — не хочешь сегодня поспать здесь, со мной? — А ты сама не заснешь? — Трусова мотает головой из стороны в сторону. На этот жест Аня лишь вновь опускается к ней на колени и поцеловавшись с Сашей медленно закрывает глаза. Завтра последний день — третье мая, завтра Саша выйдет здесь на последнюю смену, а Анюта проведет последние сутки своей жизни.