Мондштадтское солнце

            — Паймон очень интересно, а как вы познакомились с Аято?       Паймон никогда не умела задавать правильные вопросы, она умела задавать лишь те вопросы, которые другие не хотели произносить вслух. Наверное, именно это нравилось Итеру в ней. Он сам уже давно сгорал от любопытства, но нужного момента для вопроса так и не находил. Как это обычный мондшадтский парень смог стать управляющим дома клана Камисато?       — Ох.., — парень неловко улыбнулся, почесывая затылок. — Это совсем не интересная история. Тогда я только прибыл на остров в поисках своего отца и нуждался в работе, чтобы.., — не успел закончить он, как неожиданный гость прервал его рассказ.       — Тома, — голос Камисато Аято прозвучал где-то недалеко за спиной Томы, от чего к щекам прерванного быстро прилила краска. Он не хотел видеть его сейчас, не хотел, чтобы он оказался здесь, когда ему пришлось быстро сочинять историю о том, как он искал работу и совершенно случайно нашел её в доме клана Камисато. Аято любил встревать в разговоры, любил наслаждаться тем, как люди смущаются. — Кажется, наши гости хотели бы услышать настоящую историю, или может за ежедневными заботами ты обо всём позабыл?       — Нет, я всё отлично помню, мой Господин, — сосредоточенно ответил Тома, пытаясь лишний раз не смотреть на собеседника.

***

      Яркое солнце, сочная зеленая трава и ласковый ветерок, манящий прибрежной свежестью. Стоило закрыть глаза, и Тома видел родные любимые просторы Мондштадта. От них веяло беззаботностью и безмятежностью. Окажись он хоть в самой глубокой бездне, стоило закрыть глаза, и все воспоминания о доме в красочных картинах представлялись в его голове.       Инадзума никогда не была его домом и никогда им не станет. Она не станет домом никому, чьё сердце хоть немного теплее, чем земли Драконьего Хребта.       Тома помнил, как отец рассказывал ему в детстве фантастические истории о том, какие чудеса можно увидеть на берегах Цуруми. Он помнил сказки об огромной птице, от взмаха крыла которой на небе был слышен раскат грома. И каждый раз, когда ночью начиналась гроза, он смотрел в окно и пытался разглядеть во вспышках лиловых молний очертания этого чудесного существа. Ему казалось тогда, что она наблюдает за ним, что своими громкими раскатами она хочет о чём-то сказать, но тогда Тома её не понимал.       Он понял её, когда вырос. Когда отца не стало. Когда он отправился на родину и пропал навсегда. Когда его самого прибило волной на берега этой безумной страны. Когда он понял, что вся его беззаботность была стерта реальностью, в которую он попал.       Здесь он впервые увидел, как ради «поддержания порядка» неуместные люди могут встретить свой конец от меча Сёгуната, и как другие люди наслаждаются их кончиной, расхватывая всё нажитое имущество мертвецов. Здесь каждый был сам за себя.       Багряные клёны и нежные сакуры, о которых так и щебечут молодые дамы Мондштадта за бутылочкой одуванчикового вина, завораживали своей красотой лишь при первой встрече, но стоило провести здесь чуть больше времени, как вся заманчивая красота начинала напоминать о жестоких расправах над теми, чьё слово смело противостоять великому Сёгунату. Он представлял, как эти клёны пропитываются кровью жертв, падших у их корней, а сакуры, оплакивая их бренные тела, роняют свои лепестки там, где ещё теплится жизнь, словно горькие слезы.       Томе было всего девятнадцать, когда его юное измученное тело выбросило на берег острова Рито. И стоило ему подняться на ноги, как в опасной близости от шеи замерцал клинок. Местные разбойники, грабившие на этом берегу бедолаг, что смогли пройти через шторм и ступить на землю Электро Архонта, встретили его первыми. Тот факт, что у Томы ничего не оказалось при себе, весьма огорчил их. Подготовившись тогда к смерти от орошённого чужой кровью клинка, Тома был спасён комиссией Кандзё, патрулирующей берег. На этом дружественные жесты со стороны Инадзумы для него закончились. Оказалось, что для пребывания на острове, каждому иностранцу необходимо пройти регистрацию. Регистрацию, для которой ты должен быть не просто путником из далеких краёв, прибывшим на остров, чтобы найти отца, а должен быть кем-то полезным: торговцем, рыболовом, послом. Но если ты никто и никакой пользы для страны не несешь, то у комиссии Кандзё появляется для тебя всё больше и больше вопросов, а каждый необдуманный ответ ты можешь оплатить ценой собственной жизни.       Быть в Инадзуме никем — запрещено. Ты должен либо приносить пользу, либо создавать видимость того, что приносишь пользу. И Томе пришлось заниматься тем, что решила для него комиссия Кандзё. Днем он был обязан разгружать лодки с уловом, а по ночам отлавливать бродячих животных, которые не вписывались в местные устои. Отлавливать — означало избавляться. Они говорили: «Если собака смеет выть по ночам и мешать спокойному сну, значит на нее распространяются те же законы, что и на людей, нарушающих спокойствие граждан. Ты обязан избавлять общество от тех, кто смеет нарушать законы». Избавлять — означало уничтожать. Но Тома не был тем, кто может загнать бедное брошенное животное в угол и превратить его в почву для кровавых клёнов. Искусно нарушая данное ему поручение, он лишь уводил их подальше от города, утаскивая за собой немного еды, которую удавалось стащить с соседних лавок. Тома знал, что лишь эти невинные глаза благодарны ему за его труд и заботу.       Он любил ночь. Ночью он мог быть собой. Убежать чуть дальше, чем разрешалось, незаметно для стражников комиссии Кандзё и до рассвета смотреть на яркие огни города в дали и за теплыми лампадами близлежащей деревни Конда. Он знал, что местные жители не навредят его маленьким друзьям, и Тома приходил туда, как только солнце скроется за горизонтом, чтобы навестить их.       После года, проведенного в Инадзуме, в его голове образовался целый сборник правил выживания для тех, чьё тело, к их сожалению, не утонуло в пучинах бушующего моря, а прибило к берегам этой жестокой страны. Если ты попытаешься нарушить хоть одно из них, то можешь попрощаться с тем, что казалось тебе жизнью.       Однако Тома был силен духом и быстро приспособился к тяжелым испытаниям судьбы. Иногда он даже позволял себе веселиться, играя на деньги с местными торговцами в бой жуков. Улыбка так же появлялась на его лице, когда местные женщины хвалили его за то, как качественно он относится к своему делу. Они подкармливали его местной выпечкой и сладостями, в обмен на свежую идеально выпотрошенную рыбу. А иногда некоторые из них делились секретами Инадзумской кухни, густо краснея от комплиментов благодарного гостя.       Тома всегда находил общий язык с любым, кто встречался ему на пути на Мондштадтских просторах. Однако люди в Инадзуме принимали его доброту с опаской. Каждый из них не один раз становился жертвой мошенников или был оклеветан перед Сёгунатом людьми, которым доверился чуть больше, чем нужно. Но, тем не менее, многие из них отвечали ему в ответ улыбкой, и, порой, она даже казалась ему искренней. Тома верил — иногда людям достаточно лишь капли тепла, чтобы забыть о своих страхах и бренности бытия.       — Тома, заходи сегодня вечерком, сделаю для тебя данго! — прокричала хозяйка одного из местных баров, в которых вечерами торговцы распивали саке и поглядывали на молодых девиц.       — Госпожа Кидзу, буду у вас, как только закончу с работой!       Несмотря на то, что данго госпожи Кидзу на самом деле не были такими уж вкусными, и вся еда в принципе оставляла желать лучшего, Тома до невозможности любил это место. Оно напоминало ему таверну в Мондштадте: приглушенный свет, старая древесина, хмельные лица. Вот только сидели все на полу, за маленькими столиками — такие уж традиции. Саке Томе нравилось не меньше, чем одуванчиковое вино. Оно опьяняло, и всё вокруг уже не казалось таким строгим и пугающим. Вот недалеко от него сидел моряк, который травил байки про таинственного змея, проживающего недалеко от залива Ли Юэ. Совсем как искатели приключений из Мондштадта, рассказывающие о загадочном сгустке энергии недалеко от мыса Веры или о могучем волчьем лорде Андриусе. Вряд-ли кто-то из них действительно приближался к этим загадкам, однако Тома беспрекословно верил каждой такой легенде. Они напоминали ему об отце, о лиловых молниях и Громовой Птице. Они напоминали ему о доме.       Веселые и игривые от саке девушки не раз намекали ему на уединение. Однажды он, завороженной красотой и легкостью одной из таких девиц, не смог удержаться, а на утро обнаружил пропажу всех сбережений, что были у него с собой, ну и, конечно же, пропажу самой девицы. Хозяин рыбной лавки, на которую Тома работал с самого прибытия в Инадзуму после этого инцидента по сей день при встрече шутливо предлагал навестить Госпожу Кидзуру и её девиц, которые уж очень соскучились по деньжатам Томы.       Со временем начинаешь привыкать ко всему, что происходит вокруг. Начинаешь закрывать глаза на то, что молодая, требующая справедливости душа, никогда бы не пропустила мимо.       Однако все изменилось, когда глава комиссии Ясиро — по совместительству глава клана Камисато — скончался. Вести об этом прогремели во всех уголках Инадзумы. Никому из жителей, конечно же, не объявили причину смерти, но, как и бывает в народе, одна весть создала вокруг себя множества сплетен и тайн. В день его смерти объявили о закрытии вод вокруг Инадзумы. Было ли это действительно связано с его смертью, или сей момент стал решающим — никто не знал, но все знали точно, что это означало — путь назад закрыт. Дом, от которого веяло свободой и теплом стал для Томы ещё более недостижимым.       Однажды в вечерних сумерках Тома услышал о том, как какие-то мужчины обсуждали дела комиссии Ясиро:       — Этот взбалмошный юнец и не представлял, что такое лишиться спины отца, за которой он мог распутствовать и тешиться всем, чего только мог пожелать, — устало протянул один из них.       — Он действительно слишком юн, чтобы понимать, какое бремя легло на его плечи. Дела клана Камисато и без того были хуже некуда, боюсь представить, что натворит со всем этим Молодой Господин.       Молодой Господин… Тома и представить не мог, каково это быть кем-то, к кому положено обращаться как «Молодой Господин». В ту ночь он лежал на своей кровати — которая вовсе не была кроватью, а лишь тонким, протертым до дыр футоном, расположенным прямо на деревянном полу, посреди крохотной комнаты, которую он снимал за пару золотых моры у семьи местных торговцев — и смотрел на голубую луну, чей свет едва пробирался через оконные ставни. Именно так он представлял себе того, о ком говорили, как «Молодой Господин» — холоден, словно блик луны на небе, смотрит на всех свысока и показывается лишь тогда, когда весь работящий народ давным-давно погружен в глубокий сон, решая государственные дела, которые коснутся каждого, но не коснутся никого из них.       Тогда Томе приснился сон.       Чей-то нежный тихий голос звал его: «Молодой Господин, проснитесь». Он открыл глаза и перед ним была огромная комната с высокими потолками, на белых каменных стенах висели вымпелы с красующимися символами Мондштадта — ветряной астрой и мельницей. На краю его большой кровати сидела белокурая девушка с длинными кудрями, спускающимися по хрупким плечам. Ее голубые глаза закрывались и открывались, демонстрируя свои длинные светлые реснички, а маленькие пухлые губки изогнулись в приветливой улыбке. Он протянул руку, чтобы коснуться её румяного лица, но она вдруг громко сказала: «Тома, вставай!». Тома с удивлением посмотрел на неё, но она всё громче и громче продолжала кричать: «Вставай, вставай, вставай!». Вдруг её лицо исказилось, и на ее месте возник образ маленького мальчика.       Тома резко поднялся, пытаясь прогнать сон. Как оказалось, будила его не молодая белокурая девушка, а сын хозяев дома, который был чем-то очень сильно возбужден. Мальчишке было не больше восьми лет, но сколько точно, кажется, не знал никто в их большой семье, как и сам мальчик.       — Тома, вставай же, там такое! Со смеху умрешь! — он продолжал расталкивать парня с кровати, и Томе пришлось встать, дабы не быть замученным до смерти.       Он быстро ополоснул лицо из чаши воды, которую каждое утро приносила хозяйка дома, и вышел вслед за неугомонным мальчишкой. На улице было уже светло и шумно — Томе пришлось сощуриться, чтобы разглядеть людей вокруг. Недалеко от дома, возле небольшой фруктовой лавки собралась толпа зевак. Подойдя чуть поближе, он смог слышать всё, что происходило возле неё.       — Эх, бестолочь! Ты кроме рыбы своей хоть что-то видел? Проваливай и не распугивай мне покупателей! Я ещё раз повторяю: мои товары привезены прямиком из Мондштадта. Такой сочной Мондштадской дыни вы не сыщите ни в одной лавке по всей Инадзуме! — выкрикивал продавец, лицо которого Тома видел впервые, но мог сказать точно, что этот человек явно не походил на жителя Мондштадта.       — С какого ещё Мондштадта? Во́ды уже как месяц закрыты! Не выбраться, не добраться! — высказалась одна из женщин, раззадорившая толпу.       — Мадам, настоящие предприниматели верные своему делу всегда найдут выход, как доставить для своих клиентов самые изысканные диковинки!       На улице продолжались перепалки торговца и местных жителей Рито, до тех по пока кто-то из толпы не произнес:       — Тома! Тома, айда сюда, ты же у нас из Мондштадта, верно? Ты то скажи этому шарлатану про его дыню! — обратился к парню один из держателей соседней рыбной лавки.       Тома улыбнулся, когда толпа обернулась и охотно пропустила его вперед, словно он был важной шишкой в тех делах, что касались Мондштадта.       — Что это у нас тут, посмотрим… — деловито промычал Тома, вызывая добродушные смешки за своей спиной, — Говоришь настоящая мондштадтская дыня?       — Д-да, к-конечно, самая вкусная во всем Тейвате! — побледнел продавец, когда увидел светловолосого парня, явно отличающегося от местных лиц.       — А на вкус она, наверное, так же хороша, как и фиалковая дыня, или же голубой окрас придаёт ей особенный едкий привкус? — народ за спиной начал откровенно посмеиваться, а бледное лицо продавца побагровело от злости.       — Ты, мальчишка, смеешь мне дерзить? — глаза торговца забегали, пока не остановились на ком-то позади собеседника, — Стража, этот оборванец порочит имя честного предпринимателя! Уведите его отсюда! — окрикнул он двоих стражников, которые, словно по приказу, выхватили Тому из толпы. Они крепко вцепились в его плечи и завели руки за спину так, что Тома всем корпусом повалился вперед.       — За проявление неуважения к законам Инадзумы, вы будете наказаны по решению комиссии Кандзё, — выдал один из стражников.       — Неуважения к законам? — опешил парень, — Но в чем моя вина? Этот человек нагло обманывает людей, сдирая с них три шкуры за покрашенную фиалковую дыню! Разве комиссия Кандзё не должна решать эти вопросы? — прошипел Тома, когда стражники начали насильно уводить его как можно дальше от толпы.       Он был готов выскользнуть из рук стражников и дать им понять, что думает о них и об их немыслимых законах, когда кто-то громко произнес на всю площадь:       — Отпустите его, немедленно.       Голос был молодым, но звучал так, словно за невыполнение приказа, каждый из стражников будет убит на месте. Руки, удерживающие его крепкой хваткой, тут же ослабли в повиновении, и тогда Тома смог развернуться и подняться, чтобы увидеть говорящего. Каждый из стражников опустился на колени, но Тома остался стоять, завороженный видом.       Перед ними в сопровождении нескольких стражников стоял некто, кого Тома мог бы назвать «Молодой Господин», если бы сейчас вообще мог говорить. Длинные полы одежды, сделанные словно из самого дорогого шелка на свете, покрывали всё тело с ног до шеи, оставляя приоткрытым лишь небольшой участок кожи. Из-под длинных рукавов показывались белоснежные длинные пальцы, утонченные, будто созданные для того, чтобы перебирать тонкие струны на тех инструментах, которые на его родной земле использовали вольные барды. Длинные ледяные волосы падали с плеч, словно вода выходит из рек, обрушиваясь со скал и попадая прямо в море. И наконец лицо. Оно было таким, каким должно быть у любого человека, кого каждый обязан называть «Молодым Господином». Он был юн, но глаза его были серьезны, словно он прожил уже сотни лет и повидал то, о чем стоило молчать. Нежные губы растянулись в улыбке в тот момент, когда Тома перевел взгляд на них, и человек напротив рассмеялся.       — Чего же ты так смотришь на меня? — спросил он, продолжая улыбаться, будто удивленное лицо Томы было самым смешным, что он встречал за последнее время.       И наконец Тома отошёл от ступора, когда перевёл взгляд назад, где каждый житель, вовлечённый в гулкий спор о мондштадтских дынях приклонил голову перед человеком в длинных одеждах.       — И-извините меня за мой… моё невежество, господин. Я… — Тома опустил голову, чем вызвал ещё один приглушённый смешок, который, казалось, мог услышать только он.       — И Вы извините меня, что не представился — Камисато Аято, нынешний глава комиссии Ясиро и по совместительству глава клана Камисато, — в приветствии он наклонил голову, пытаясь придать своему виду серьезности, но всё ещё продолжал улыбаться. В толпе позади раздались удивленные вздохи и едва слышимые перешёптывания.       — Тома… — подумав о том, что никаких званий у него никогда и не было, и вряд-ли будут, он решил добавить, — Из Мондштадта.       Ещё один кроткий смешок и взгляд светлых выразительных глаз, которые некоторое время задержались прямо на нем, от чего Тома задержал дыхание, боясь выдать свою дрожь. Он дрожал от неловкости всей этой ситуации, от своей глупости в глазах такого высокопоставленного человека, и от того, что до сих пор лишь он один не преклонил головы и колена перед Молодым Господином.       — Тома… Не могли бы вы рассказать, что здесь происходит, прежде чем я добьюсь правды сам от этих господ? — глаза Аято сверкнули в сторону стражников, и они потупили головы в пол, пытаясь избежать зрительного контакта.       — Я всего лишь пытался объяснить тому человеку, что продавать покрашенную фиалковую дыню под видом Мондштадтской за такие огромные деньги — это настоящий грабеж и обман. Господин, я сам родом из Мондштадта, и могу с уверенностью сказать, что никаких дынь у нас и в помине не росло, — Тома обернулся за свою спину и продолжил, — Но стражники схватили меня и объявили, что я буду наказан комиссией Кандзё за неповиновение законам Инадзумы.       — Всё ли так, как говорит этот Господин? — обратился Аято к стражникам.       «Господин» — вторил себе под нос Тома.       — Да, Господин Камисато, но этот человек пытался опорочить имя известного во всей Инадзуме предпринимателя, мы не могли оставить это… — и стражник замолчал, когда выражение лица Аято стало холоднее, чем лед на вершинах Драконьего Хребта. Тома никогда не поднимался выше подножья горы, но он точно знал, сколько душ унёс этот пробирающий насквозь холод недостижимого горного пика.       Камисато Аято развернулся и медленно пошёл до торговой лавки, и тогда Тома увидел его. Глаз Бога! Прямо на поясе его длинных одеяний сверкал обрамлённый золотом ярко голубой Глаз Бога. Ни у кого из стражников комиссии Кандзё, а уж тем более мирных жителей и прибывших со всего света торговцев Тома не видел Глаза Бога. В Мондштадте он знал людей, которые владели стихией, но это был город свобод, в котором не было строгих законов и бесконечных правил. За всё своё время проживания в Инадзуме он увидел его впервые. Хотел ли сам Тома иметь глаз Бога? Бредил ли о нем ночами? Ответ — нет. Он не считал себя достойным благословения Богов, но относился с большим почтением к тем людям, что владели мощью стихии, особенно тем, кто направлял свою божественную силу во благо простого народа. В детстве отец говорил ему: «Глаз Бога даётся тем людям, которые не закрывают глаза на проблемы мирных людей. Глаз Бога даётся тем, кто станет проводниками Богов среди смертных людей. И если однажды такой человек попросит у тебя руку помощи — помоги бескорыстно, прояви свою верность Богам и его слугам. Только так мы можем отблагодарить их за дары природы, и за то, что даровали нам жизнь».       От мысли Тому смог оторвать лишь негромкий смех, доносящийся из-за торговой лавки, возле которой уже стоял Аято.       — Как мне кажется, эта дыня ничем не отличается от фиалковой, только вот… Что же вы используете для того, чтобы она приобретала такой невообразимый лазурный цвет? — Камисато Аято, держа в руках небольшой кусочек дыни, рассматривал его со всех сторон, пока не коснулся кончиком языка тонкой шкурки, — Ох, неужели вы использовали слизь слаймов для приготовления этого красящего вещества? Или его использовали не вы, а лишь заплатили тем, кто проделал эту искусную работу, как, например, тем двум стражникам, готовым наказать невиновного человека по первому вашему приказу? — взгляд Аято становился всё холоднее, а улыбка из насмешливой превратилась в оскал, как у хищного зверя, который наконец-то загнал в ловушку свою жертву.       — Господин, я бы никогда…       — Для того, чтобы унять этот неуместный конфликт, я позволю комиссии Кандзё самостоятельно провести расследование по поводу законности вашей деятельности, и лично поприсутствую на вынесении вам приговора. Как и двум стражникам, что осмелились заниматься взяточничеством и вершить суд над невиновными.       Толпа стояла неподвижно. Самого главу комиссии Ясиро, молодого Господина, каждый из них видел впервые, ведь ранее никто не мог подумать о том, что люди его статуса появятся где-то среди городской суматохи в их крохотном, далеком от господ, острове.       Тома боялся сделать шаг, чтобы не нарушать эту тишину, ведь стоило сделать его и всё внимание тут же обернулось бы на его смущенную персону.       — А вы, — сделав небольшую паузу, во время которой лицо Молодого Господина вновь вернулась к своему первоначальному располагающему виду, Аято поднял уголки губ, — Тома, чем вы занимаетесь в этом городе?       — Я помощник торговца в рыбной лавке, Господин… Аято, — Тома впервые сделал небольшой поклон головой, и от чего-то сильно побоялся поднять глаза и увидеть тот холодный взгляд, которым глава клана Камисато смотрел на стражников и на торговца дынями.       — И нравится ли вам ваша работа? — Тома не видел, как Аято медленно оценивающе окидывал взглядом его фигуру, но ощущал пронзающий взгляд всем своим нутром.       — Я благодарен тому, что у меня есть. Благодаря Комиссии Кандзё у меня есть работа и крыша над головой, — честно, но с небольшой робостью в голосе ответил он.       — Вы хороший человек, Тома. Если однажды окажитесь на острове Наруками, доберитесь до имения моего клана, там вас всегда примут как моего гостя, — после этих слов Аято подозвал своих стражников, — А сейчас мне необходимо покинуть вас с небольшим визитом к комиссии Кандзё. Не забуду упомянуть про вашу внимательность и помощь в разоблачении мошенников и изменщиков великого Сёгуната. Надеюсь, до встречи, — он тепло обернулся и неспешно удалился по мощенным улочкам Рито.       — До встречи, — едва открывая рот вторил Тома.       Казалось, молчание на центральной площади продлилось до самого вечера, пока за окнами местных баров не зажглись лампады, и город погрузился в ночную жизнь.