Стеклянный дождь для одной пары

       *** Говорят, дети кричат, когда рождаются, оттого, что делают первый вдох. Я же кричал, потому что было больно. Родился я не в любви, раньше срока, третьим по счёту, в семье двух наркодилеров, которые не брезговали употреблять сами даже во время беременности мной. Назвали меня редким именем Арсений, что с греческого означает «мужественный». Но мне больше нравится сокращение Арс, тем более с латыни оно переводится как «искусство».       У меня с самого детства были проблемы со здоровьем. В два месяца у меня диагностировали фонофобию и тахикардию. Жили мы не в самом городе, а неподалёку, в большом особняке чёрного цвета с колоннами. Родители много зарабатывали на продаже дури, и были сказочно богаты.       Отцу безмерно хотелось видеть меня идеальным человеком, роботом, хотя сам он таким не был. Мать во всём потакала ему. Отец мой не чурался физических наказаний, и мог отхлестать меня тем, чем под руку попадётся, даже за то, что я неправильно дышал. А с того момента, как я начал ходить, я был довольно активным и жизнерадостным ребёнком, поэтому сейчас у меня всё тело в шрамах. Голос на меня повышали каждый час, от этого я страдал паническими атаками, но даже не знал, что это такое.       Принимали мать с отцом постоянно, причём самые разные виды наркотиков, названия которых я уже знал наизусть. Папа ловил такие приходы, что по ночам приходил ко мне голый, крича что-то невнятное про посёлки. Что он делал, я описывать не хочу, это слишком отвратительно, скажу лишь одно, что после этого я тщательно мыл рот. И меня до сих пор мучают кошмары каждую ночь. Началось это в мои восемь лет, сейчас мне двадцать три, и даже сейчас я боюсь ночей.       Когда мне было три года, у моей тёти родилась девочка. Её звали Алиса. Мы с ней были так похожи, что когда мы появлялись вместе, остальные думали, что мы родные брат и сестра. С самого её рождения я привязался к ней, а она отвечала взаимностью. Я впервые почувствовал любовь. Мы хоть и виделись реже, чем хотелось бы, но были практически неразлучны. С ней было весело. Она постоянно придумывала разные штуки, до которых я бы даже сейчас не додумался. Это единственный человек из моей семьи, рядом с которым я искренне смеялся.       Мне было пять лет, когда мой дядя, Григорий, чуть не изнасиловал меня. Родители попросили его меня отлупить за то, что я разбил мамину любимую вазу, а он распустил руки. Я не мог сопротивляться, я даже двигаться почти не мог. Свершиться ужасному помешала двухгодовалая Алиса, которая гостила у нас и очень сильно захотела есть. Как же я ей благодарен…       Когда мне было восемь, родился мой младший брат, Кирилл. Родители о нём заботиться тоже не хотели, моя старшая сестра Яна проводила всё время в психушке, и функции родителя выполнял я. Но мне это было в радость. Я любил его, проводил с ним всё свободное время, мы с ним играли, я кормил его, купал, выводил гулять, когда сам научился ходить. Разумеется, я очень быстро уставал, ведь я был ещё ребёнком… мы с ним вместе отметили его первый день рождения, он назвал меня папой. Это было его первое слово… и последнее. Однажды я неправильно сделал домашнее задание. А отец прекрасно знал о моей любви к брату. Он прямо на моих глазах застрелил его… убил годовалого ребёнка… своего ребёнка… сейчас пишу это, и слёзы на глаза наворачиваются… не могу…       Наступило затишье на один месяц. Мне было десять лет, к нам приехал Ваня. Он подарил мне на день рождения роман Достоевского «Идиот». Это моя любимая книга до сих пор. Он помогал мне с домашним заданием, мы часто выходили гулять в город, там я первый раз попробовал кофе. Тогда я сказал: «Фу, гадость какая! И как вы это пьёте?». А Ваня рассмеялся, похлопал меня по плечу и высыпал из пакетика сахар. Кофе сразу стал очень вкусным. Мы шли по городу и пели песню из старого фильма про Мэри Поппинс:       «Чтобы выпить лекарство – ложку сахара добавь! Лишь сахара добавь, сахара добавь».       Нас заметили родители. Меня, разумеется, ждала «заслуженная» порка за то, что я их опозорил своим весельем. Ваня отделался лёгким испугом.       В это время я довольно часто сбегал к местным бомжам. Один из них, дядя Гога, подарил мне гитару и научил играть на ней. Пел я в тот момент уже неплохо, и помогал им зарабатывать. Часть денег переходила мне. Тогда дядя Гога сказал: «Артистом вырастет пацан, я вам отвечаю». Он не ошибся. Но, когда родители узнали о моих побегах, они разбили эту гитару о мою голову. Там до сих пор небольшой шрам. Наверное, поэтому сейчас я такой долбанутый.       На следующий день, после завтрака, на котором родителей не было, я зашёл к ним в комнату, чтобы они проверили моё домашнее задание. То, что я увидел, заставляет меня дрожать от страха и проливать слёзы даже сейчас. Мать и отец лежали на полу, посиневшие, в собственной рвоте, в неестественных позах. Это был передоз опиатами. Скорую мы вызвать не могли, тогда бы родителей посадили за нелегальную продажу веществ. Ваня успокоил меня и помог мне откачать их самостоятельно. Я нашёл все шприцы, ампулы и пакеты в их комнате, и смыл в унитаз. В следующий вечер мой отец был вне себя. Он ходил по дому и истошно орал: «ГДЕ ГЕРОИН?!». Я забился в угол, как котёнок, и весь трясся, потому что просто не знал, что будет дальше. Ваня, как назло, к этому времени уехал, а Яна сама не брезговала дурью. Отец нашёл меня и требовал сказать, где наркотики. Я, весь в слезах (что ещё больше злило отца, ведь в нашем доме детям были запрещены любые проявления эмоций), сказал ему правду, ведь за ложь он бы прямо на месте убил меня. Хотя, он и тогда меня чуть не убил. На мне после этого не осталось живого места. Да и от матери мне жёстко попало. Отец, будучи в ярости, собрал мой скудный набор вещей в маленький чемоданчик и отправил меня в детдом, что был через дорогу, выставив меня на улицу зимой в одной ночной рубашке. Отказ от меня они подписали ещё неделю назад, так что в приюте меня ждали с распростёртыми объятиями.       Как я себя чувствовал в этот период? А я себя просто не чувствовал. Я думал, что заслужил всё, что со мной происходило. Я любил родителей, и думал, что их любви я не достоин. Я думал, что бить, когда любишь – это нормально, и поэтому боялся слов «я тебя люблю».       На пороге меня встретила директриса. Её звали Ольга Николаевна. Она сразу проводила меня внутрь дома, умыла, дала горячего чаю, согрела. Я от всего шарахался, боялся лишнего слова сказать, чтобы меня не побили. Честно, я тогда вообще не разговаривал, хотя не был немым. Помню, как она нежно меня обняла при нашей первой встрече, прижав к себе. Это были самые первые объятия для меня, и я их запомнил на всю жизнь. Помню, что я расплакался тогда, и тут же встрепенулся, задрожал от страха, стал вытирать слёзы, а она осторожно убрала руки от моего лица и разрешила мне плакать. Она обнимала меня, целовала в макушку, гладила по голове, шептала успокаивающие слова своим нежным голосом, а я жался к ней, замёрзший, побитый, до смерти напуганный и беспомощный, и рыдал. Уже тогда она назвала меня «сынок». А я назвал её «мамой» только через два месяца. Я впервые почувствовал на себе родительскую любовь, и наконец осознал, что это на самом деле за чувство такое.       Мама была очень красивая. Брюнетка с короткой стрижкой. У неё были яркие голубые глаза, таких больше ни у кого нету, она носила очки в прямоугольной оправе, часто носила брюки и редко – платья. Но поверьте, в платьях она выглядела, как самая настоящая принцесса из сказки. Конечно, она была не идеальная. Мы иногда ругались, иногда она меня сравнивала с другими ребятами. Но я чувствовал её любовь и всё ей прощал. Добрее, мудрее, нежнее человека вы не встретите. Помню, как она рассказала мне о Боге. Она была глубоко верующей. И я сам верю до сих пор. Помню, как она учила меня ездить на велике. Как она на каждую масленицу доставала мёд, который очень дорого стоил. Как она каждый день обнимала меня, а я изо всех сил прижимался к ней и целовал её в щёку. Как она познакомила меня с кинематографом. Первый раз я посмотрел фильм именно с ней, до этого я вообще не знал, что это такое. Она организовала у нас драмкружок. Именно тогда зародилась моя любовь к актёрству. Как же я скучаю по маме…       В детском доме нам каждый день давали транквилизаторы, чтобы у нас было хорошее настроение и мы могли подчиняться взрослым. Такое было уже давно, это не мамина придумка, а моих родителей. Надо было куда-то пихать наркоту. А мама исправить ничего не могла, у неё не было столько денег. И я жёстко подсел… представляю, насколько маме было тяжело со мной. Я помню, когда мне было двенадцать лет, я опять накидался. Пришёл в комнату и тут же протрезвел. Мама стояла на тумбочке, а к люстре была подвешена верёвка, завязанная в узел. Мама тихо плакала. Она просто не справлялась со мной… я очень сильно испугался, начал кричать, подбежал к ней, фактически из петли её достал. Она не сопротивлялась, просто рыдала у меня на плече. Я помню, как я долго просил у неё прощения, обнимал, целовал, успокаивал, обещал завязать, помню, как меня разъедала совесть за то, что я довёл этого ангела до такого состояния. Она меня простила. И я завязал. На какое-то время… по крайней мере, на всё время, которое я оставался в детдоме.       Я помню, летом мы часто ходили в походы и играли там. Помню, как в мой самый первый год там у мамы был день рождения, и я долго голову ломал, что бы ей такое подарить. Лучше, чем торт из снега, мне ничего в голову не пришло. Я старался, между прочим. На мой взгляд, очень даже неплохо получилось. Я помню, как я, гордый собой, принёс торт на большой лопате к маме в комнату, весь запыханный, и спел песню «С днём рождения». Она долго, громко и искренне смеялась, крепко обняла меня, поцеловала в щёку и даже съела немного этого снежного произведения искусства. Пока оно не растаяло… я помню, как каждую ночь я приходил к ней, она кормила меня вкусным ужином, читала сказку на ночь, и я засыпал у неё в объятиях. Как жаль, что я не успел отплатить ей за всё, что она сделала для меня…       В последний мой год, когда мне было четырнадцать лет, я впервые узнал, что такое «тёмная». Меня и до этого травили в нашей школе, но не очень сильно, просто обзывали и иногда делали какие-то гадости. Кто-то из ребят разнёс слух о том, что я из богатой семьи. А богатых у нас ненавидели. На меня напал буквально весь класс из тридцати человек. Я сопротивлялся, как мог, дрался, но мне устроили «тёмную». Меня накрыли несколькими куртками сверху и били, били, били… а когда им надоело, они повели меня в туалет, взяли всю мою одежду и подожгли её, курили и тушили об меня сигареты, обрили меня наполовину. Я бы сбежал, но они связали меня по рукам и ногам. Мама узнала об этом только под вечер, когда я пришёл к ней. Всему классу сильно досталось. Они возненавидели меня ещё больше, но уже не трогали.       Всё это время мама пыталась меня усыновить, и только на моё четырнадцатилетие ей разрешили подписать документы. Я уже предвкушал, как я буду жить вместе с ней и её котом Игорем, как мы будем каждый Новый год проводить в её квартире, как потом, когда я вырасту, мы вместе переедем в столицу или в другую страну… но всё разрушилось об айсберг под названием «родители». Они решили забрать меня, чтобы отдать в частный пансион и иметь ещё больше контроля надо мной. Я помню, как я плакал, пытался вырваться, убежать к маме. Она плакала тоже, но ничего сделать не могла.       К тому времени у меня появился телефон, и в интернете я нашёл друга. Он из Италии, его зовут Дамиано. Он очень круто поёт и мечтал петь в попсовой группе. Одноклассники (кажется, Виктория и Томас, оба гитаристы) уговаривали его петь в рок-группе, но этот жанр ему не нравился. У него есть два кота – Леголас и Биде. С ним очень весело. Он учил меня итальянскому, я его - английскому. Ещё я написал ему песню на английском языке, называется «Recovery». Он уже выпустил её. Поменял все свои представления о музыке и сейчас поёт в группе Maneskin. Я очень сильно рад за него, и скучаю.       Родители вообще были против того, чтобы у меня были друзья. Они разбили мой телефон на мелкие кусочки и запретили мне общаться со всеми, кем я дорожил. До какого-то времени я был окончательно и бесповоротно одинок.       Они отправили меня в частный пансионат далеко от города. Эта школа была больше похожа на колонию строгого режима. Жёстче, чем дома. Дышать, кстати, реально надо было по расписанию. Но я как-то умудрялся находить там свою свободу. У нас в кабинете директора была очень крутая гитара. Я выкрал её и сбегал с уроков зарабатывать себе на хлеб и сигареты. Да, в этот период я начал курить. Очень много курил, по пачке в день.       Одноклассники меня не любили, но уважали. Многие из них приходили к моим родителям за наркотой. Один из старшеклассников научил меня играть в карты. Ученики устроили недалеко от школы казино. Учителя строго наказали всех, кто его основал, и хотели снести, но руки не доходили. Казино стало моим вторым домом, а карты – работой. Играть я научился превосходно, и обыгрывал каждого, кто входил в эти стены. За это меня и уважали.       Родители однажды прислали дядю Гришу навестить меня. Он пришёл в наше казино и решил сыграть со мной на мою девственность. Я проиграл её в техасский холдэм. Ночью он силой затащил меня в какой-то подвал. Я упорно сопротивлялся, за это он жестоко избил меня. Накачал меня какой-то наркотой. Я помню только грязь, боль и нарастающую с каждой секундой ненависть к своему мерзкому существу. Под утро он оставил меня одного в этом подвале без одежды. Я лежал там, не в силах подняться, голый, чуть ли не до смерти замёрзший. Меня нашёл одноклассник, помог мне дойти до комнаты, а потом разболтал всему классу, что я трахался с мужиком. Меня начали травить и чуть не исключили из школы, но родители дали учителям хорошую взятку, а мне хорошую взбучку.       Бедную Алису тоже отдали в эту школу. Как раз в тот период. Я хотел устроить теракт и убить всех тех людей, что с презрением и насмешкой каждый день смотрели мне в глаза, говоря мерзкие вещи и плюя мне в лицо. Я ненавижу себя за это ужасное желание. Насколько гнилым человеком я тогда был… я заранее взял у отца автомат и пронёс в чехле из под гитары. Учителя всё же его нашли, но с помощью своего актёрского мастерства я доказал, что он не настоящий. Я хотел сделать это ночью. Но Алиса… она остановила меня. Еле-еле остановила. Каким же я был чудовищем… я до сих пор с этого момента не могу поверить, что она любит меня. Таких, как я, не любят.       После той ситуации я подсел на более жёсткие наркотики. Я толок таблетки, смешивал их с героином и кололся. На моих руках и ногах от этого много шрамов, я часто мазал мимо вены. От Алисы я это благополучно скрывал, родителям было плевать, а когда учителя требовали тестов, я пользовался чужой мочой. Если меня палили в школе с сигаретой или шприцом – жестоко наказывали, но это меня не останавливало.       Родители к этому времени начали составлять завещание. Меня они туда, как ни странно, вписали, но мне должен был достаться только отцовский автомат. Ване завещали больше денег и имущества, чем Яне. За это она… она его убила.       На его поминках я так сильно напился, что уже ничего не помню. Очнулся я с синяками и ссадинами по всему телу. Этот год был самым худшим в моей жизни.       В шестнадцать лет, однажды, я возвращался домой с выпускного 9 класса. Я тихонько пытался пробраться в комнату, чтобы не попадаться на глаза родителям. Жаль, что я тогда был трезвым… то, что я увидел, повергло меня в шок. Из соседней комнаты вышла Яна. Она сверлила меня своим безумным взглядом и улыбалась до ушей. В её руках был окровавленный нож. На ней была мятая рубашка в цветочек, пропитанная кровью. Ненавижу мятые рубашки в цветочек… она напала на меня с этим ножом, нанесла мне много глубоких порезов. Родители проснулись. Она вложила нож в руки мне, сказала им, что это я на неё напал и что я вообще гей. Я пытался отмазаться, но они заставили меня вырезать на левой руке большую надпись: «Я НЕ ДОЛЖЕН ЛГАТЬ». Очнулся я в психбольнице.       Именно там я подсел на транквилизаторы ещё больше. Я действительно сошёл с ума. Мне постоянно начали слышаться какие-то голоса, появлялись разные существа. И они все хотели, чтобы я умер. Ну а почему бы и нет? Я бы и сейчас с удовольствием это сделал. Но всё же я выбираю жизнь.       Насколько вы поняли по моему описанию (а может, и не поняли, если у вас чуть больше хромосом), у меня диагностировали шизофрению и пытались лечить меня от гомосексуализма разными методами.       Вскоре (через год) меня выписали. Приступы шизофрении стали периодическими, так как я пил таблетки. Я поступил в театральный институт против воли родителей. А что, не должно быть всё так, как они хотят. Они просто выгнали меня из дома. Как по-детски…       Общежития не было, и я стал бомжевать. Именно тогда я опустился на самое дно. Мне очень тяжело об этом говорить. Я постоянно вымогал у людей деньги, чтобы покупать наркотики. Как-то умудрялся оставаться отличником в вузе. Стипендию, разумеется, я тоже просрал на наркоту. Один раз я чуть не убил человека, который отказывался давать мне деньги. К счастью, я быстро осознал, что произошло, и не успел завершить начатое. Я тут же убежал оттуда. Как же сильно я ненавидел себя в тот момент… что со мной стало? Я действительно был ужасным человеком. Мои родители не могли воспитать другого.       К маме спустя столько лет и в таком виде я не мог заявиться, Алиса готовилась к экзаменам, и я сам кое-как заработал себе на рехаб. Реабилитация прошла успешно, и я уже пять лет в завязке. Жить мне всё ещё было негде, стипендию из-за пропуска занятий я потерял, и я работал на трёх работах, чтобы достать себе кусок хлеба. Умно с моей стороны.       Я встречался с девушкой и парнем. Девушку звали Ольга. Внешности она была ангельской, но характер у неё был премерзкий. Вполне возможно, что я думал, что люблю её, но я никогда не хотел сделать ей больно. Она изменила мне, и мы разошлись. Парня звали Сергей. Он учился со мной в одном универе и был страсть каким озабоченным. Каждую ночь он заставлял меня делать это, а потом бросил. Я пытался его исправить. Я любил его. Но это было моей очередной ошибкой.       В итоге я всё же переехал к маме, и на какое-то время всё восстановилось. Она действительно была рада меня видеть, и нам было хорошо вместе, пока я не узнал, что у неё ВИЧ. Я стал работать ещё больше, снова втянулся в учёбу, чтобы получать стипендию и покупать маме лекарства. Я не помню, что чувствовал тогда. Я очень сильно уставал. Даже на смерть обоих моих родителей я не смог никак отреагировать.       Меня спас мой друг из Воронежа, которого уже два года нет в живых. У него был дядя режиссёр, и он порекомендовал меня в фильм про фигурное катание. Я должен был играть второстепенную роль, но исполнить полноценный номер. Через пот и боль у меня получилось. Я получил деньги, какую-никакую известность и новые роли. Отучился в университете, переехал в Петербург и перевёз туда маму.       Я брался за любую работу, любые съёмки. Вёл праздники, играл в квестах, играл в массовке. Главных ролей мне не давали. Но вот неадекватные фанатки у меня уже были. Так и норовили облапать при встрече.       И вот, сейчас мне уже двадцать три года. Сегодня шестое января, и я совсем не знаю, какой подарок принесёт мне судьба. Мама не захотела жить в Питере, переехала обратно в Омск. И я теперь живу в Москве. Почему-то я уверен, что в этом году у меня всё будет хорошо. Ой… звонят…        - Алло?        - Алло, вы Арсений Попов? Вы знали Ольгу Миронову?        - Да, я её приёмный сын. С ней всё хорошо? Что-то случилось?        - Она умерла. Приносим свои соболезнования.       И телефон выпадает из моих рук прямо на холодный кафель.        - Алло? Вы здесь?       И мои связки будто связываются в узел, а сердце пропустило уже три удара.        - Арсений! Алло!       И я падаю на колени в трясучке, не в силах выдавить из себя просящийся наружу крик.        - До свидания.       И я уже не слышу прощальных гудков. Не слышу пьяную драку в сквере рядом с нашим домом. Не слышу, как из открытого шкафа выпадает тарелка и разбивается. Я будто под водой. Я ничего не слышу. В глазах темнеет. Грудь пронзает невыносимая боль. Мне кажется, что я сейчас умру.       Из моего рта всё же вырывается истошный крик. От паники я перехожу в истерику. Перед глазами проносятся все воспоминания, связанные с ней. Я всё ещё чувствую вкусный запах её еды, прикосновения её тёплых рук, её бархатный, мягкий голос. Я понимаю, что потерял самое главное, что у меня было. Я потерял маму. Я потерял смысл своего существования.