Точка любви

черный квадрат потолка, черных планет пентаграмма, 

над колыбелькой склоняясь, мне во сне улыбается мама, 

лучше бы я не взрослела, лучше бы не просыпалась, 

прикосновение грубой реальности - 

вот, что досталось мне, 

вот, что осталось.

      В тот день шёл сильный дождь. Он помнил до сих пор, как через мутное стекло тяжёлые капли текли быстрыми ручьями, как размывало асфальт мощным потоком, и как ему казалось тогда, что всю землю смоет к чёрту, так что никакой ковчег людям больше не поможет. Грозовое небо грохотало молниями где-то совсем рядом, а в том баре гулял холодный ветер, и он мёрз, склонившись над своим стаканом. Он помнил чувство ненависти и чувство ядовитой любви. Такой же ядовитой была эта любовь и дешёвой, как тот проклятый виски, который он пытался пить, пока глаза его не отрывались от неё. Рядом с Вандером она казалась хрупкой. Её чёрная куртка была на размер больше, чем нужно, тёмные волосы, зачёсанные назад, открывали трогательно-юное без макияжа лицо. В том пропахшем поганой выпивкой и беспросветностью баре она была единственной женщиной, но её это нисколько не беспокоило. Она пришла с Вандером. А это значило, что ей не грозила опасность, что все здесь знали её имя, и ещё, что он, Силко, должен был пить свою ненависть вместе с виски, пока она разъедала ему рёбра не хуже любого яда. Это странно, как хорошо он помнил каждый момент того дня. Как легко, закрыв глаза, мог увидеть длинные тени от настенных ламп, тянущиеся по полу, почувствовать запахи, кислые и резкие, ощутить шершавую поверхность дерева под подушечками пальцев. Он помнил всё, будто этот день и вовсе никогда не кончался. Только сегодня отчего-то день этот ярче и яростнее под закрытыми веками, чем когда-либо прежде. Не воспоминание — параллельная реальность. В ней Вандер ещё молодой, без морщин у глаз, живее всех живых. В ней он — воплощение всех страхов и надежд, идёт к Силко, пока она шагает рядом, не смотря ни на кого другого. Голос его громкий, полный добродушной насмешки: — Силко, друг мой, снова пьёшь в одиночестве? Надеюсь, не от разбитого сердца? Этой ночью ты нужен мне целым и здоровым. С острым приступом ярости Силко поднимает на Вандера взгляд и тут же утопает в ней, как несчастный сумасшедший. Она даже не смотрит на него в ответ, не кивает, ни жестом не показывает своего интереса к нему. Её взгляд направлен лишь на Вандера, на её бледных щеках краснеет румянец то ли от холода, то ли от раздражения, а негромкий голос звучит взволнованно и сбивчиво, словно она продолжает спор, начатый давно: — Вы пойдёте вместе, а я останусь, такой план? Ты так сильно не хочешь, чтобы я шла с вами? Вандер поворачивается к ней и возражает с нежностью, от которой у Силко сводит челюсть: — Я ведь говорил, что доверяю тебе больше всех на свете. Именно поэтому прошу тебя остаться, чтобы я мог не переживать за девочек, пока меня нет рядом. Прошу тебя. — Это и твои дети тоже, Вандер, — она берёт его за руку, и Силко осознает, что больше не может это терпеть. Он встаёт, отодвигая от себя стакан с недопитым виски, и кривится: — Если вы хотите устроить семейные разборки, то, пожалуйста, не рядом со мной.  Гром вдруг грохочет так близко, что кажется, будто обрушивается потолок. Бар затихает на мгновение, и Силко смотрит вверх с неожиданной тревогой. Потолок всё такой же целый, хоть и подтекший в одном углу, но тревога Силко так и не отпускает — скорее укладывается где-то во внутренностях голодным зверем. Холодными пальцами он касается лба, а Вандер мягко смеётся: — Ты раздражителен из-за погоды или из-за плохой выпивки? В любом случае, я должен встретиться с полицией перед началом рейда, так что у тебя есть время взбодриться. Закажи себе «Кровавую Мери» за мой счет. Встретимся в час ночи, как договаривались. Прошу вас обоих, давайте сделаем это дело как нужно. — он снова поворачивается к ней и быстро целует в лоб. — Любимая, позаботься о наших детях. Паудер нуждается в тебе, ты знаешь. Я буду на связи. Ему не нужен ответ, и он его не дожидается: уходит стремительно прямо в дождь, с милостивой насмешкой оставляя для Силко возможность побыть с ней немного наедине. Как давно этого не случалось... возможно, с тех самых пор, как они ещё были подростками, вместе мечтающими о всякой чуши. Впрочем и тогда, не о ней ли он мечтал? Он прикрывает глаза, не в силах совладать с собой, не в силах примириться с мыслью, что для неё его общество не значит ровным счётом ничего. Она сейчас уйдёт. Развернется с той же стремительностью, что и её проклятый муж, исчезнет в темноте улицы, не боясь проливного дождя, и едва ли скажет ему хоть слово на прощание. Дома её ждут дети, его же — безжалостность сделанного ею выбора.  Этого он ждёт, но получает внезапно её хриплый голос, обращённый к нему, наполненный обидой: — Вот так он делает всегда. Уходит, как будто обсуждать нечего. Разве нашим детям нужна только мать? Он открывает глаза и смотрит на неё с немым удивлением, не веря, что она и правда говорит с ним. А она продолжает, теперь уже глядя прямо ему в лицо: — Я устала от этого. Я в этом районе родилась, а он меня держит за принцессу. Я хочу быть там с вами. Неужели это так странно? Силко ощущает свой голос чужим, когда произносит: — Это опасно. — Опасно? — она хватает его за руку, и он вздрагивает, но когда она вдруг другой рукой быстрым движением стягивает куртку со своего плеча вместе с футболкой, он и вовсе теряет дар речи. Взгляд его почти против воли блуждает по оголенному участку её плеча, жадно, с тоской и голодом. На бледной коже чёрным вьётся татуировка через всё плечо и ещё ниже, где кожа скрыта одеждой. Дракон, глотающий свой хвост. — Ты ведь не забыл, Силко, что это? Это ведь я спасала тебя от банды. Я прошла весь этот ад от начала и до конца. Я должна видеть, как мы вместе закончим его.  Ему требуются нечеловеческие усилия, чтобы отступить от неё на шаг. — Что ты хочешь от меня? Я тебе не муж. Она усмехается, неожиданно делаясь игривой, и, отпуская его руку, хлопает в ладоши: — Я пойду с тобой. Вандеру ничего не останется, кроме как принять это. «Пойду с тобой» — какие странные слова. Так люди делят одну тайну на двоих, пока мир вокруг них послушно молчит. Обстоятельства, прошлое, страхи... что всё это, если она говорит, что пойдёт сегодня с ним? Из-за этих слов он позволяет себе поглупеть и ощутить её присутствие живым и горячим рядом с собой. Из-за этих слов он позволяет себе довериться ей. Дождь наконец утихает. Под масляно-черным небом они идут бок о бок, и вот странность — его длинный шаг легко подстраивается под неё, словно они ходили вместе всю жизнь, и правильнее этого нет ничего. Их мрачный район непривычно тих, но Силко знает, что это только видимость — затишье перед бурей. Отчасти он сам создал её. И теперь, когда она с ним, а не с Вандером и не со своими детьми, он чувствует себя почти всесильным.  — Повернём здесь, — говорит он около узкого спуска на «Восьмую аллею». От аллеи там и близко нет ничего, вместо этого лишь грязно-серые дома, липнущие друг к другу, и вонь, которую не перебивал даже запах дождя. — Мне нужно кое-куда зайти. Она послушно следует за ним, но через несколько минут замедляется, а когда он поворачивает снова, к двухэтажному дому с заколоченными окнами в тупике, она останавливается совсем и окликает его удивлённо: — Это ведь один из складов «Драконов». Что ты здесь забыл? Его туфли утопают в луже, когда он оборачивается и делает к ней навстречу шаг. На мгновение ему чудится, что ей не двадцать семь лет, а семнадцать, и смотрит она на него с насмешливым вызовом, готовая принять любую его идею, как свою собственную. Может быть, именно поэтому он отвечает ей искренне. — Я как раз иду к ним. Чтобы рассказать им о рейде. — Но ведь... план был противоположным. Полиция же должна застать «Драконов» врасплох, разве нет? Он смотрит на неё пристально и молчит, и она понимает всё за секунду. — Ты сговорился с ними. Хочешь предупредить их, чтобы полиция их не взяла. Какого чёрта, Силко? Как же план Вандера? — Нелепый план, — цедит Силко и хмурится. Ему вдруг хочется отмотать время назад и ничего не говорить ей. Она снова думает лишь о Вандере. — Послушай... Вандер не рос здесь. Он не знает о том, что случается, если распадается банда. Полиция возьмёт «Драконов», и на их месте тут же появятся десятки других мелких банд, и тогда Инфилд утонет в крови. Ты этого хочешь? Скажи, зачем бороться с ветряной мельницей, если можно возглавить её? — Возглавить? — переспрашивает она, поднимая брови. — Ты струсил даже вступить в банду, и мне пришлось сделать это за тебя. А теперь ты хочешь возглавить её? Он сжимает и разжимает кулаки, чуть задетый её язвительными словами, а затем успокаивается и разводит руки в беззлобной усмешке: — Ты права, я струсил. У меня никогда не было внушительных мышц или таланта орудовать ножом. Но я придумал другой способ забраться на вершину. Моё изобретение... послушай, этот наркотик уже заинтересовал «Драконов». И это только начало. С ним я окажусь на самом верху, и нам больше не придётся переживать о безопасности в Инфилде, потому что мы сами станем королями. Только подумай. На самой вершине! Она расширяет глаза, и он опускает руки в замешательстве, осознавая, что она впервые смотрит на него так. Со страхом. С недоверием. Она отступает, и он движется ей вслед почти невольно, с волнением глядя ей в лицо. Она дышит слишком часто. — Ты сбрендил. Что за чёртовы злодейские монологи из комиксов, Силко? Ты нас всех погубишь этим. Я не позволю.  Она пытается уйти, но он догоняет её и хватает за плечо. Рука у него почему-то трясётся словно в припадке, и горькая волна тошноты подбирается к горлу. Всё идёт не так, неправильно. Он чувствует на своей коже холодные капли и не может понять, дождь ли это или болезненный озноб. — Постой! Ему прямо в зубы прилетает кулак. И пока он валится, как мешок картошки, на мокрую землю, она быстро достигает конца переулка, не оглядываясь на него. В руке у неё он мутным взглядом замечает телефон.  — Стой же! — на четвереньках Силко проползает пару шагов, а потом, наконец сумев подняться, спешит за ней, ощущая кровь на разбитых губах. На выходе к Северной улице он нагоняет её, и из переулка они выбираются почти одновременно. Он хочет объяснить ей всё, но в лицо ему неожиданно бьёт яркий свет фонарика и чей-то громкий голос требует: — Стойте на месте, руки вверх! Она замирает рядом, с изумлением глядя на оцепление полиции у начала улицы. Слишком рано. Их ещё не должно быть здесь. Силко медленно подчиняется требованию, а она так и стоит со сжатым в ладони телефоном. Голос полицейского делается высоким и нервным: — Я сказал, руки вверх, вашу мать! Бросить оружие! — Успокойся, приятель, — смеётся она. Это защитный смех, Силко это знает. Он хочет образумить её, сказать ей бросить телефон, но ощущение наставленных на него пистолетов заставляет его оцепенеть. — Это не пушка, только мобильный. Мне нужно позвонить. Расслабься.  Он поворачивает к ней голову, и в одном мгновении проживает целую жизнь: короткую, наполненную ужасом, невыносимо-яркую, будто огонь в лицо. Она поднимает руку. Воздух хлопает коротко и резко где-то совсем рядом, и она дёргается, падает спиной назад, словно её толкнули в грудь. Силко моргает пару раз, так и стоя с поднятыми руками. Под тяжёлыми каплями у него быстро намокают волосы и воротник, и он осознаёт отрешённо: и правда, дождь пошёл снова. Рядом мечутся тёмные фигуры. Кто-то с досадой выругивается: — Блять, Стивенс, это действительно телефон. — В скорую звони, дебил! Ему чудится, что время превращается в колесо, и он чувствует его движение на своих костях. Силко держат у оцепления ещё около двух часов. Бесконечно съезжаются машины: скорая, полиция, следователи. Его о чём-то спрашивают, он что-то отвечает, подписывает какие-то бумажки и упорно отводит взгляд от тела, окружённого жёлтыми лентами. «Тело? — одёргивает он себя. — Нет. Не может быть. Только не с ней». Когда его отпускают, он уходит, не оглядываясь. Ночь пахнет дымом и кровью: идёт рейд, где-то стреляют, где-то люди превращаются в тела, и на землю неутешной скорбью обрушивается плач небес. Сам не зная как, Силко добирается до бара и выпивает несколько стаканов виски, а к утру его находит Вандер. Он смотрит красными глазами и выволакивает Силко на улицу легко, как тряпичную куклу. От его рыка, кажется, дрожат стены: — Она умерла из-за тебя. — Нет... — Ты привёл её туда! На территорию «Драконов», чёртов ублюдок! Вандер бьёт его кулаком с тяжёлым кастетом. Лопатками Силко чувствует мокрый асфальт, пальцами сжимает грязь, царапая ногтями пожухлые листья. По щекам его вместе с кровью ледяными ручьями льётся дождь, но он больше не чувствует левую половину лица и не видит левым глазом ничего. Остались ли там целые кости? В сердце поселяется кромешный ужас, и он шепчет, желая жить, как никогда прежде: — Не убивай меня. Пощади.  Вандер брезгливо морщится. Тень его огромная, нависает с угрозой, а потом он отступает, оставляя Силко в грязи слепо смотреть на небо, где слабые лучи восходящего солнца упрямо пытались пробиться сквозь грозовую тьму.  — Встать! — неожиданно требует незримый голос, когда он почти теряет сознание. Силко хочет возразить, что он сломан, что он никак не сможет встать, но разбитые губы не слушаются, а голос повторяет настойчиво, раскалывая пространство и время на части: — Всем встать, суд идёт!                                     ***       У Кейт в лёгких поселился дым. Она вполне ясно ощущает его, когда дышит и когда говорит: он оставляет на языке горечь и то и дело вызывает сухой кашель. Возможно, дело было в том, что рядом с ней стало слишком много курящих людей: Вай вот вообще могла бы стать ходячей рекламой «Ротманс», и от пальто профессора Мосби тоже тянет тонким запахом табака. Возможно, дело было в этом, но Кейт подозревает другое: что именно так, горько и тяжело, ощущаются внутри исполнившиеся желания. «Нет ничего хуже для грешников, — говорила мама. — Чем момент, когда их желания исполняются. Потому что они ведут их прямиком в Ад».  Ад — это Кейт узнала совсем недавно, — начинается не с апокалипсиса и не с крышки гроба, и даже не с маминых молитв. Он начинается с веры, что всё делаешь правильно, и что все жертвы, принесённые тобой, ведут к благой цели. Ад начинается в сердце и передаётся от человека человеку, будто болезнь.  Желания Кейт исполнились одно за другим. Она хотела комнату с дверью, и вот, пожалуйста, — в суде у каждой комнаты была дверь. Она хотела свободы, и теперь никто не стоял на пути её желаний. Она мечтала об обжигающей страсти, и обожглась в этом пожаре так, что до сих пор глотала дым.  Но больше всего Кейт мечтала о Вай. Один взгляд, одно прикосновение, поцелуй на грани самой смелой фантазии... Как и положено желанию, рождающему самый тёмный Ад, это желание обратилось сожалением и болью. Потому что чем больше Вай давала ей, тем больше Кейт почитала себя не стоящей этого. Чем больше она брала у Вай, тем больше хотела пожертвовать, чтобы не чувствовать себя такой крошечной и недостойной. «Я никогда не хотела, чтобы ты жертвовала собой ради меня». Неужели всё было так просто? — Я облажалась. Над её головой несколько раз согласно мигает лампа в пластиковой панели потолка. Кейт моргает, пытаясь унять жжение в глазах, и глубоко вздыхает в сомкнутые ладони. Она не ждёт ответа, но низкий голос мисс Пи-Джей всё равно вырывает её из оцепенения: — Милочка, тебя ещё даже не вызвали, а ты уже считаешь, что облажалась. Не торопи события, налажать ты всегда успеешь.  С мисс Дороти Пи-Джей они столкнулись у зала судебных заседаний номер двести два. Кейт только выбралась на негнущихся ногах из туалета и остановилась у стены, пытаясь прийти в себя, а женщина беседовала у двери о чём-то с утомлённым работником суда, и, едва завидев Кейт, замахала ей рукой, подзывая к себе. «Пытаюсь убедить этого молодчика проверить, что он запускает нас в правильный зал, а в то в прошлый раз я полчаса просидела на слушании, где десять внуков делили наследство своей бабки, а это то ещё удовольствие, я тебе скажу». Молодчик принялся уныло убеждать женщину, что зал точно тот, что им нужен, а потом, мученически вздохнув, сам повёл их внутрь. Кейт было всё равно: пусть бы он отвёл их хоть в другой зал или другой суд, или другой город — если тонешь, есть ли разница, где именно? Впрочем, зал, очевидно, был действительно тот самый. Во втором ряду на дешёвом стуле, обитом зелёной тканью, сидел Силко, закинув нога на ногу так, будто восседал он в королевском дворце, а не в месте, похожем на актовый зал старшей школы. Рядом с ним с одном стороны расположился мужчина в дорогом костюме и с кислым лицом, а с другой Вики, равнодушно смотрящая перед собой. Они не обернулись и никаким образом не дали понять, что их интересует приход новых людей, но Кейт ощутила озноб, внезапно осознав, как далеко на самом деле зашла. И как странно было, что всё завершалось здесь: в месте, где самое большое событие — когда в степлере кончались скрепки или ломался старый кондиционер, дышащий на ладан. Кейт бы ни за что не представила такое место, как финальный аккорд апокалипсиса, если бы только не готова была признать теперь, что и апокалипсис — дело будничное до смешного. От такого не сбежишь.  Так и вышло, что с мисс Пи-Джей они оказались на соседних местах в переднем ряду. Прямо перед ними за невысоким ограждением стоял стол с двумя стульями, и точно такой же стол располагался перед соседним рядом. За этими столами, как объяснила Кейт Дороти, обычно сидели подсудимый и обвинитель, но в их случае туда должны были разместить Вай и Паудер. Только обеих их всё ещё не было, а стрелка часов над трибуной судьи неумолимо ползла к двенадцати часам. Оставалось десять минут. — Да ты не переживай так, — снова обратилась к Кейт мисс Пи-Джей. — Суд — самое скучное делишко, на котором тебе может не посчастливиться оказаться. Если тут произойдёт хоть что-то интересное, я станцую танго на своём рабочем столе, даю слово.  — Как вы думаете, какой будет результат? — спросила Кейт, просто чтобы не молчать. Женщина безмятежно усмехнулась и как раз собралась что-то ответить, когда дверь снова открылась, впустив порыв ветра. Кейт обернулась, больше повинуясь внутреннему ощущению резкой тревоги, чем желанию, и вздрогнула. Она никогда раньше не видела Паудер, но узнала её мгновенно, будто что-то неуловимо знакомое коснулось её ледяной ладонью. Девочка с синей косой, острая, как нож, вошла в зал, засунув руки в карманы шорт. Рядом с ней — и её Кейт узнала — шагала миссис Чесвик, излучая счастье. Она была одета в то же странное платье, в котором приходила проверять квартиру Вай, и на фоне хрупкой девочки ещё больше походила на огромную птицу. Под несколькими внимательными взглядами они прошли весь зал и уселись за один из столов: миссис Чесвик радостно, кивнув Кейт и одновременно заботливо отодвигая стул девочке, а Паудер небрежно, будто готова была провалиться с этим стулом хоть прямиком в Ад.  Глядя на них, Кейт не заметила даже, как с другой стороны зала вошла и судья, будто специально выждав момент, чтобы появиться неожиданно. Немолодая женщина, она уселась на своё кресло тихо, без особого энтузиазма, вздохнула, откашлялась и наконец спросила в никуда, привлекая к себе всеобщее внимание: — Что, все на месте? Унылый сотрудник, как-то незаметно переместившийся от входа к судейской трибуне, посмотрел на часы и кивнул. — Странно, где эта негодница Вай, — шепнула Дороти, и будто фраза эта стала нужным заклинанием, дверь распахнулась очередной раз с грохотом, заставив всех обернуться, а сердце Кейт стремительно рвануть к горлу.  Вай. Вай! Всё-таки пришла. Пришла в распахнутой куртке, с растрепанными волосами, порывистая, резкая, как будто ветер ворвался и стало наконец возможно дышать.  — Простите, — виновато бросил из-за её спины профессор Мосби. — Не сразу нашли нужный зал заседаний. — Вечная проблема, — кивнула мисс Пи-Джей, а судья вздохнула ещё протяжнее. — Заходите быстрее. У меня сегодня ещё восемь слушаний.  Кейт знала, что лучше не смотреть. Лучше отвернуться и стать статуей без чувств, пусть Вай пройдет мимо, пусть спектакль этот будет сыгран хорошо, и ей останется хотя бы радость от того, что она смогла, что сделала то, что должна была. Вай пришла, и это уже хорошо, этого уже достаточно. Легко поступать правильно, ведь так? Она не может. Вглядывается, как в бездну, и Вай как на зло тоже не проходит мимо — останавливается в двух шагах, не доходя до своего стола, пропускает профессора Мосби вперёд, и смотрит сверху вниз взглядом, в котором ничего не прочесть. На секунду Кейт верит, что девушка скажет ей сейчас убираться прочь, и видит бог: она бы убралась, она сделала бы что угодно, что Вай приказала бы ей, потому что эти чары сломили и подчинили её себе без остатка.  Вай ничего не приказывает. Она склоняется быстро, приобнимает окаменевшую Кейт одной рукой, на мгновение касаясь губами её виска, а потом отстраняется так же стремительно и уходит на своё место, как ни в чём не бывало. Кейт еле выдыхает, через мутную пелену пытается разглядеть свои пальцы на коленях, но почему-то у неё никак не выходит. Чёрт возьми. Чёрт возьми. — Всем встать, — объявляет унылый сотрудник. — Суд идет. Дело двадцать один дробь два, спор по опекунству над несовершеннолетней. Судья первой инстанции, Джейн Фармер. Интересы несовершеннолетней, Паудер Заун, представляет Комитет по защите детей, Соединенное Королевство, Лондон. Истец за право опекунства — мисс Вай Заун, право оспаривает мистер Силко Доу по единому закону о защите детей. Заседание объявляется открытым. Прошу всех сесть. Сквозь одинокое облако неожиданно в окно пробился тонкий солнечный луч и волосы севшей впереди Вай осветил до ярко-красного, словно капнуло кровью на стекло. Заскрипели стулья, зашелестела бумага на кафедре судьи, и Кейт, вжавшись в твёрдую спинку стула, почувствовала внезапное спокойствие, странное, может, даже неправильное. Буря страшна, но всё же... куда лучше знать, что в буре этой ты не одинок. — Суд выслушает отчёт Комитета по защите детей и дальше по необходимости будет запрашивать показания истца и свидетелей, — судья перевела скучающий взгляд с папки перед собой на зал. — Прошу, миссис Чесвик. Женщина рядом с Паудер воодушевленно кивнула и поднялась: — Большая радость выступать здесь, я весьма-весьма польщена этой ролью, и меня это безмерно, просто невероятно вдохновляет и я... да-да, Ваша честь, прошу прощения, буду строго по тексту. Хм, да, так вот... проверка мисс Вай Заун в качестве возможного опекуна прошла первого апреля этого года. Комитет постановил условия проживания в квартире для несовершеннолетней соответствующими требованиям, а доход заявительницы достаточным. Взяв во внимание, что заявительница находится в отношениях с мисс Кейтлин Кирамман, проживающей с ней по одному адресу, Комитет убедился, что упомянутая мисс Кирамман согласна с желанием мисс Заун принять опекунство. Отмечая степень родства заявительницы и несовершеннолетней, рекомендуем суду текущее заявление одобрить и назначить обязательные встречи с психологом нашего центра раз в неделю для несовершеннолетней. У меня всё, Ваша честь.    Кейт сглотнула. Одобрить? Вот так просто? — Протест, Ваша честь, — словно услышав её мысли, вскинулся мужчина в дорогом костюме возле Силко. — У нас есть веские основания полагать, что Вай Заун не может заботиться о несовершеннолетней из-за своих многочисленных проблем с поведением и законом, и мой клиент, мистер Доу, как старый друг семьи Заун, должен обратить на это ваше внимание. У нас есть свидетель, — он махнул рукой в сторону поджавшей губы Вики. — И даже то, что мисс Заун член ЛГБТ-сообщества, не означает, что мы должны закрыть глаза на правду. Как сказано в Библии: «Имеющий глаза да увидит»! — Успокойтесь, Лесли, это вам не уголовный суд и тем более не церковь, — отмахнулась судья, — Будете говорить, когда я дам вам слово.  — Просто спросите её, кем она работает и где живёт, — успел вставить мужчина, прежде чем сесть, и судья раздражённо нахмурилась: — Первое предупреждение, мистер Лесли. Но, впрочем, действительно, мисс Заун, у вас есть право высказаться сейчас. Когда Вай встаёт, у Кейт внутри всё скручивается в узел. Что она скажет? Может быть, повторит то, что говорила в туалете? Может быть, сдастся публично, скажет, что ей уже всё равно? Какое же спокойное у неё лицо, ничего не разгадать. И тот поцелуй... «Возьми себя в руки, — злится Кейт. — У нас ведь есть план». А в голосе Вай вдруг звучит улыбка: — Не буду отрицать, я и правда не из очень хорошего района. Я не проходила классов заботливого родителя и даже не закончила школу, если быть честной. И здесь я могла бы вам сейчас рассказать, как я вылезла из грязи, открыла магазин, встретила девушку, — она коротко смотрит на Кейт и чуть усмехается, — Всю эту чепуху мне советовали вам сказать в опекунском центре, но я не считаю, что всё дело в том, что я стала успешной или что мы несчастная пара лесбиянок, которая пытается удочерить бедную девочку. Всё дело в том, что Паудер — моя сестра. Единственная семья, что у меня осталась, и я хочу... да, хочу увидеть, как она вырастет. Как пойдёт в университет и начнёт встречаться с мальчиками или девочками, или кем там захочет. Я хочу быть рядом и уберечь её от тех бед, с которыми столкнулась сама, потому что я люблю свою сестру, и всегда любила, где бы она ни была и что бы ни делала.  Вай замолчала и на секунду откинула голову назад, будто пытаясь загнать поглубже слишком разбушевавшееся эмоции. Кейт не была уверена, что речь опекуна могла быть такой личной и откровенной, но Вай никто не перебивал, и судья слушала внимательно, с куда более заинтересованным лицом, чем прежде.  — Паудер, я люблю тебя, — продолжила Вай ровным тоном и впервые за всё заседание посмотрела прямо на сестру. — И как бы ты ни относилась ко мне, я всегда буду на твоей стороне. Всегда. Ты знаешь, папа тоже был бы. И что бы вы ни думали своей стаей шакалов, — теперь она повернулась к Силко. — В той проклятой папке были не только доказательства ваших преступлений. Вандер оставил завещание. «Проклятая папка», тонкая, невзрачно-серая, из любезно протянутой руки профессора Мосби переместилась в руку Вай и произвела эффект взорвавшейся бомбы. Адвокат Лесли вскочил, непонятно чему крича: «Протест!» Силко побелел, как полотно, дёрнулся встать, но передумал и лишь с неверием перевёл взгляд на Вики: — Ты?! Этот яростный вопрос сразу потонул в других голосах: — Протест! Протест, Ваша честь! — Доказательства преступлений? — Что ещё за папка? Ошеломлённая таким поворотом судья всё никак не могла призвать к порядку, а Вики тем временем встала и, обогнув ряды, подошла прямо к трибуне. — Ваша честь, я хочу признаться в преступлении, а также заявить о преступлениях, которым стала свидетелем.  Силко, похоже, хотел остановить её — он поднялся тоже, сделал пару шагов, но тут судья наконец смогла вернуть себе власть: — Тишина в зале суда! Сядьте и замолчите или будете арестованы за неуважение к суду все до единого! — на упрямо оставшуюся стоять Вики она посмотрела строго: — Вы понимаете, что говорите? Все слова в зале суда являются официальным признанием. — Я понимаю. Я Виктория Холланд, признаюсь в хранении и употреблении наркотиков, в сокрытии улик преступлений, а также в убийстве. В этой папке есть доказательства. Вместе с находящимся здесь Силко Доу я подготовила и совершила убийство Вандера, отца Паудер и Вай. Мне не хватит жизни искупить этот грех. Кейт увидела, как вздрогнула всем телом Вай, услышала, как мисс Пи-Джей шепчет, утирая лоб: «Вашу же мать», и прижала руку к груди, всерьёз боясь, что оно просто вылетит сейчас наружу. Судья обернулась к такому же ошарашенному помощнику, пробормотала неуверенно: — Это весьма, весьма серьёзное обвинение... — Ваша честь, — учтиво, но твёрдо перебил профессор Мосби. — Косвенные жертвы указанного преступления находятся в зале суда. Согласно акту 1984 о допустимых доказательствах, прошу вас выписать ордер на задержание подозреваемых в зале суда, поскольку иначе они будут представлять опасность для находящихся здесь свидетелей. Судья нервно вздохнула. Это был гражданский суд первой инстанции, здесь внуки делили наследство и нерадивые отцы пытались избежать уплаты алиментов, но это... взять на себя такую ответственность? Она снова посмотрела в белое лицо Вики, постучала пальцами по трибуне и наконец сказала: — Суд выписывает ордер на арест мисс Виктории Холланд и мистера Силко Доу. Прошу полицию задержать подозреваемых в зале суда для дальнейших разбирательств по делу.  Вкус победы на языке ощущался горько. Кейт уже знала: боли в мире так много, что пора бы привыкнуть к её чёрному, уродливому лицу, но переносить этот вид так и не стало легче. Сжавший кулаки Силко. Посеревшая от вины Вики. Обернувшаяся на секунду к Кейт Вай, с бесцветной ободряющий улыбкой. Будто в противовес этой немой картине от другого стола вдруг раздаётся короткий резкий смех. Паудер встаёт. Её большие, подведённые чёрным глаза, смотрят только на сестру. — Я тебя тоже люблю, но знаешь что, Вай? Ты никогда не успеешь прийти туда, куда хочешь. Поэтому послушай. Слышишь? Не ходи. Я же тебя предупреждала. И вообще все вы, — она обвела зал рукой, и в ней Кейт заметила что-то, похожее на плотный свёрток газеты. Ей показалось на мгновение, что он дымится, и она прищурилась, пытаясь рассмотреть получше. — Хватит уже ходить туда, где вас никто не ждал. Мой вам всем совет. Слышите? Слышите? Бум! Бум! Под десятком потрясённых взглядов игривое слово обернулось реальностью. Эхом ответил чей-то крик ужаса: по полу от того самого свёртка быстро распространился густой белый дым. Сирена завопила через секунду, и с потолка обрушился искусственный дождь с такой силой, будто намереваясь затопить всё вокруг. Кейт закашляла, попыталась руками прикрыться от воды, но она почти мгновенно пропитала её волосы и рубашку. Кто-то истерично взвыл: — Пожар, о господи! Кейт наощупь выбралась в проход между рядами и тут заметила краем глаза что-то синее, мелькнувшее совсем близко. Паудер? Может, это была только иллюзия, но она не стала долго думать: подчинилась внутренней силе, толкнувшей её вперёд. Догнать. Скорее. — Вай, — крикнула она так громко, насколько хватило дыхания. — К выходу, скорее! Сама побежала, наткнулась на кого-то и, отпихнув в сторону, бросилась дальше, чуть не врезавшись в дверь. Глаза слезились так сильно, что она уже ничего не видела перед собой, и лишь по памяти поняла: выход справа. Дыма здесь почти не было, но дождь лился так же усердно, и тело уже порядком замёрзло, поэтому когда Кейт вылетела на улицу, она сразу почувствовала облегчение. Зрение ещё было мутным, однако у неё получилось разглядеть, как девочка с синей косой бежала впереди по улице, ничуть не сбавляя темпа. Далеко. Но догнать ещё можно.  Только стоило ей приготовиться бежать, как кто-то крепко схватил её за запястье, удерживая на месте. Кейт со злостью обернулась, уже открыв рот для гневной тирады, и наткнулась взглядом на Вай. У девушки были красные, широко-распахнутые глаза, но лицо казалось до странного бесстрастным, словно они вместе стояли на кухне, а не у суда, откуда убегала её младшая сестра. — Вай, — взволнованно выпалила Кейт. — Там Паудер, мы ещё успеем её догнать.  — Не успеем.  — Но... — Кейт, — тихо сказала девушка. И хоть лицо у неё так ничего и не выражало, пальцы на запястье Кейт сжались так сильно, что стало почти больно. — Останься.                                   ***       В одном из переулков у суда его безжалостно рвёт. Шёлковый платок, который помог ему выбраться, уже пришёл в негодность, а дым из лёгких всё не проходил, и глаза продолжало ужасно жечь. В бессильной ярости он бьёт кулаком о стену и тут же вскрикивает, прижимая к груди ушибленную руку. Солнце, застывшее на небе, как огромное светящееся блюдо, печёт ему голову, костюм жмёт в плечах, и он чувствует себя жалким, ничтожным. — Нет, так нельзя, — шепчет он сам себе, сжимает виски пальцами. — Возьми себя в руки. Это ничто, просто небольшое препятствие. Ты проходил и не такие.  Кто-то в переулке смеётся. Смех — перезвон колокольчиков, отчего-то заставляет его заледенеть от страха. Что за ерунда? Он усиленно моргает, чтобы прогнать наконец чёртов дым, и тот действительно расступается. Он видит фигуру. Широкая чёрная куртка, тёмные волосы, зачёсанные назад, насмешливо сверкающие глаза. С ужасом Силко пятится к стене, не глядя, куда наступают его дорогие туфли.  Призрак? Возмездие? Она смотрит на него, склонив голову набок, приподняв брови в весёлом изумлении. — Ну и как? Всё так, как ты и хотел?   Он молчит, и она качает головой, с лёгкой жалостью оглядываясь вокруг. — И это всё из-за того, что ты любил меня? — Я тебя никогда не любил, — возражает он хрипло.  Она снова смеётся шелестом рекламных листовок на знакомых пустых улицах, тихими каплями давно прошедшего дождя. — Лжец.