Точка любви

не калечь себя, не терзай, пожалуйста,

тормози,

я же здесь, ну зачем тебе эти пьяные хари,

эти звери, эти мутные тропы — всё вниз да вглубь,

я не знаю чего в тебя такого понапихали,

почему тебя затягивает во мглу,

но довольно;

давай уже поднимайся, не гляди как больной зверёк,

ты была столько лет плохая,

оттого что никто тебя не берёг.

ананасова

      Под едкую пелену перед глазами и непрекращающийся звон в голове неожиданно Вай осознает о себе так много вещей, сколько не замечала никогда за двадцать два года жизни. Оказывается, в момент глухого отчаяния у неё леденеют руки. Оказывается, она умеет отчаиваться — вот так, просто и безнадёжно, как выпускают последний вздох под чёрной толщей воды, навсегда уходя на дно.  Это не худшее, и это теперь она тоже знает о себе. Оказывается, она умеет бояться. От такого страха люди нагибают голову к земле, дрожащими пальцами дёргают волосы, прячутся под кровати и за спины тех, кто сильнее их. Вай не дура, хоть и привыкла биться головой о препятствия на своём пути. Она понимает, что нет никого сильного рядом с ней, да и в общем... нет никого. Она, впрочем, не помнит даже, когда последний раз пряталась за чью-то спину, но и ощущение сквозящего одиночества тем сильнее, чем страшнее и значительнее становится самое последнее, самое кошмарное осознание. Оказывается, Вай умеет влюбляться. У чувства этого горькая, смертельно ядовитая сердцевина. У этого чувства реальная, почти осязаемая опасность, и синие холодные огни вместо глаз. Вай разглядывает это кое-как, будто в мутном стекле улавливает тень летящей ей в лоб пули. Это нелепо, ведь Вай же... Вай смеялась над Кейт Кирамман. А теперь от её присутствия рядом, от того, как она подходит и замирает в двух шагах, глядя сверху вниз тяжёлым, отчаянным взглядом, Вай выкручивает и перемалывает в порошок. Она не прислушивается к словам, не вдыхает чужой запах, но острая боль всё равно пронзает виски, так что хоть кричи, хоть рыдай до смеха. Вай устала. Она трёт пальцами переносицу, пока все осознания наваливаются на неё одновременно: и отчаяние, и страх, и чёртова, идиотская влюблённость. Что её ждёт здесь теперь, в этом суде? Триумф поражения, вот что, и непоправимая потеря.  Вай встаёт со скамейки рывком, не обращая внимания на то, как Кейт отшатывается от неё, чтобы не задеть плечом. Вай не собирается слушать её и действительно не слышит, хотя и видит краем глаза, как шевелятся у Кейт губы и как морщится от напряжения лоб. Будь это хоть мольбы остановить Дьявола, убивающего Христа, Вай было бы наплевать: у неё болит голова, и не осталось ни капли надежды, так что всё, чего она хочет, — умыться холодной водой и исчезнуть отсюда навсегда. К черту. Просто к черту это. Но когда она заходит в туалет и склоняется над одной из узких раковин, дверь отворяется уже через несколько секунд, и девчонка скользит внутрь, так и застывая тенью у закрытой двери. Вай не поднимает на неё головы, но ощущает её присутствие всем своим существом. Ей всё ещё страшно не хочется начинать диалог, но теперь голос Кейт громче и увереннее, и она не может не услышать его: — Нам надо поговорить. Вай хмыкает в свои холодные от ледяной воды ладони и произносит хриплым после долгого молчания голосом: — Мне ничего от тебя уже не нужно. — Я понимаю, но дело не во мне, — Кейт переминается с ноги на ногу, безуспешно пытаясь сделать вид, что равнодушие в голосе Вай нисколько не тревожит её. — Нам надо выступать в суде вместе и лучше повторить всё заранее.  Вай смазывает по ней невидящим взглядом и коротко, зло улыбается: — Не беспокойся... Кейт. Вы можете станцевать свой танец победителя без меня. Я не буду в этом участвовать. Она уже делает пару шагов к двери, но Кейт преграждает ей дорогу, из-за чего Вай приходится остановиться на полпути, чтобы сохранить между ними дистанцию. В голосе девчонки шок такой явный, словно прямо при ней в полу туалета разверзлись адские врата: — Что? Что ты имеешь в виду? Вай снова устало трёт переносицу, раздумывая, не отпихнуть ли просто Кейт в сторону, но всё же решает ответить, больше для себя, чем для неё: — Я не буду продолжать игру, в которой мне не победить. Вы должны быть довольны. Я не стану смотреть в суде, как у меня отбирают сестру. Все карты биты, поставлен мат, поднят белый флаг, вся эта херня. Дай мне пройти. Она уже почти у двери, когда Кейт вдруг с силой толкает её в плечи назад и полностью загораживает своим телом проход. В глазах её ярость, и у Вай при виде этого от удивления даже исчезает головная боль. — Не будешь продолжать игру? Какую ещё игру? Это не игра! Ты сама говорила, что это не игра для тебя, или ты уже не помнишь? Вай действительно не ожидает того, как легко и быстро в ней на место мертвенной тяжести приходит всепоглощающая злость. Это чувство практически облегчающее — по крайней мере оно позволяет ей ненавидеть не только себя. — Какого чёрта тебе нужно от меня, Кейт? Хочешь сказать мне ещё какую-нибудь лживую чушь? «Доверься мне»? «Я не подведу»? — Вай передразнивает, но на её лице это больше отображается, как гримаса боли. — Скажешь, что ещё есть шанс? «Силко будет добр, если ты всё сделаешь, как он хочет» – в этот бред ты хочешь, чтобы я поверила? Проваливай к чёрту с моего пути! — Нет! — кричит Кейт в ответ, пусть и мертвенно бледнея от каждого кинутого в неё слова. — Можешь избить меня после всего этого. Можешь ненавидеть, уходить, если захочешь – хоть убей. Но не смей, черт тебя побери, сдаваться вот так! Разве ты здесь не ради одной цели? Какая разница, насколько маленьким будет шанс или чем ты пожертвуешь? Разве ты не должна использовать всё, что угодно, чтобы добиться её? — Использовать всё, что угодно? — повторяет Вай медленно, остывая так внезапно, словно её окатили холодным душем. Она подходит к дрожащей от эмоций Кейт как раз так близко, чтобы схватить её за ворот белой рубашки, не заботясь о сохранности тонкой ткани. Под весом вдавленной в неё Кейт дверь скрипит, а Вай впервые за долгое время видит так отчётливо, так пугающе ясно всё вокруг себя. — Хочешь сказать, что ты уже знаешь, что мне важнее всего и чем я готова пожертвовать?  — Я знаю, что Паудер для тебя важнее всего, — шепчет Кейт так, будто это самое последнее, во что она готова была бы поверить в этой жизни. — Я знаю, что лучше ты тысячу раз пожертвуешь мной, чем потеряешь её. Вай шарит глазами по её лицу, поражаясь, как она не заметила раньше выражения этой несчастной влюблённости, прямо как в её собственном чёртовом сердце. Боже, неужели она и правда поверила, что Силко купил Кейт?  Значит, это была Вики. Значит, это она заморочила ей мозг. И что же это была за игра? Впрочем, разве теперь важно... Под её ледяными пальцами у Кейт до ужаса разгорячённая кожа. Вай всё ещё помнит, каково ощущать её губами. Она тянет на себя Кейт от двери рывком, а потом слабо отталкивает её в сторону кабинок и разжимает пальцы с еле заметным вздохом. — Паудер для меня важнее всего. Но это не значит, что я готова была жертвовать тобой. И я никогда не хотела, чтобы ты жертвовала собой ради меня. Ей страшно хочется курить, и она уходит, захлопывая за собой дверь, не оглядываясь, не видя, как Кейт сползает на пол, как судорожно обхватывает колени руками. Она не видит. Ей всё равно.                                  ***       На крыльце суда Вай долго и как-то слишком нервно ищет сигареты, но, наконец найдя, обнаруживает, что у неё нет зажигалки. Так она и стоит минут пять, а может и больше, зажав незакуренную сигарету в зубах, слепо глядя в безоблачное небо. Головная боль не вернулась, но вместо неё на плечи навалилась усталость ещё большая, чем в начале этого проклятого дня. Удивительно, как раньше она полагала все свои решения верными, а сейчас не могла даже толком вздохнуть, не ощутив при этом острую неправильность. За её спиной за хлипкими дверьми и непробиваемыми стенами Паудер, Кейт, Вики, наверное, даже Силко. За её спиной вся её жизнь, скомканная листом бумаги, а она не знает, сделать ли ей шаг назад или уйти прочь. Из прострации её вырывает неожиданно чьё-то вежливое покашливание и рука в кожаной перчатке, протягивающая ей зажигалку с дрожащим огоньком пламени. Она наклоняется и с удовольствием закуривает и лишь потом поднимает взгляд на случайного благодетеля. Им оказывается мужчина средних лет в хорошем пальто, больше всего похожий то ли на адвоката, то ли на прокурора. Она предполагает, что он работает здесь и благодарно кивает ему, ожидая, что теперь мужчина либо уйдёт, либо закурит сам. Но он склоняет голову и вдруг спрашивает низким, приятным голосом: — Вы ведь мисс Заун, верно? Вай Заун? Вай долгую секунду смотрит на мужчину молча, с мрачным подозрением, но в конце концов снова кивает, потому что по большому счёту ей без разницы, что может произойти. Едва ли может стать хуже, чем уже есть. Почему-то мужчину её кивок радует: он улыбается, молодея сразу лет на пять, и весело говорит: — Да уж, описание Кейтлин было точнее некуда.  — Кейтлин? — тупо повторяет Вай, сжимая несчастную сигарету в кулаке, но даже не замечая боли от ожога. — Ах да, прошу простить мою бестактность. Меня зовут Патрик Мосби. Кейтлин Кирамман рассказала мне о вас, поэтому я взял на себя смелость подойти к вам сейчас — вы точь-в-точь соответствуете описанию.  Он быстро взглянул на часы на своём запястье и улыбнулся. — Очень хорошо, до начала заседания у нас ещё есть время.  — Время на что? О чём вы говорите? — Об обсуждении стратегии, конечно. Лучше было бы сделать это раньше, но ничего не поделаешь. Как вам, должно быть, уже известно, я адвокат и буду представлять ваши интересы в суде. Вай на пятках отклоняется назад и наконец выпускает сигарету из ноющих пальцев. Часть её отчаянно желает поверить. Где-то глубоко внутри себя она ощущает это — до сих пор живую надежду. Но Вай никогда не позволяет себе закрыть на правду глаза. — Теперь я поняла. Мне жаль вас разочаровывать, сэр, но вам надо знать, что у этого процесса нет шансов. Патрик Мосби изумлённо поднимает брови, а затем зачем-то приоткрывает полу пальто, и от того, что она видит в его внутреннем кармане, у нее немеют губы и в бешеном стуке заходится сердце.  — Я знаю, что вам известно, что это, — говорит он тихо. — И вы не правы. Наши шансы на победу более, чем внушительные.