Бобски, у нас проблема

      Первый раз Бобс пытается открыть рот ещё в машине, но Раз-Два осекает его коротким и раздражённым:       — Не сейчас.       Кореш послушно замолкает на совершенно не подходящем ему заднем сиденье, а Раз-Два закипает, потому что этот мудак всегда садился рядом, потому что так — совсем не проще, но ещё и тупо, потому что Боб заколебал уже за эту неделю обращаться с ним как с хрустальным, а он и правда какой-то неправильно чувствительный и нуждается в этом.       Он тормозит у дома Бобски: тот ближе, а покончить с этой сранью и вернуть привычный расклад необходимо как можно скорей.       Дверь за ними закрывается, и начинает паскудно тревожно грызть понимание того, что они наедине. Отступивший от него на безопасные для инстинктов Раз-Два пару метров, Красавчик Боб поднимает испуганный взгляд и взволнованно приоткрывает губы.       — Тихо, — заранее обрубает Раз-Два поток ненужных, на хрен, извинений, которые кореш может себе в задницу засунуть, и, переводя дыхание, уже спокойней продолжает. — Я и так знаю, что ты этого не хотел, так что лучше помоги с этой хернёй разобраться. Мне пиздец как надоело вздрагивать каждый раз, когда меня трогает мой лучший кореш.       Искусанные за время короткой, но нервной поездки губы Бобски подрагивают, он беспомощно сводит брови и виновато ждёт пояснений, глядя на него покрасневшими глазами толком не спавшего всю прошлую неделю идиота. Раз-Два не знает наверняка, кто из них больше трясся и загонялся в последнее время. От этой мысли становится проще и легче, потому что головняк всё-таки общий, не его личный заёб, и вместе с корешем они точно разберутся.       Он неожиданно для самого себя ухмыляется, приглашающе разводя руки в стороны:       — Давай, блин, отрывайся, отводи свою гомосячью душу. Трогай меня по полной программе, будем клин клином вышибать.       Красавчик Боб ошарашенно задирает брови и округляет глаза, а через пару секунд качает головой:       — По-моему, это не очень хорошая идея.       Раз-Два опускает руки и, хмуро глядя исподлобья, признается:       — Это, мать твою, Бобби, единственная идея, которая мне в голову пришла.       Кореш шумно сглатывает, изучает его сомневающимся взглядом, прежде чем тихо и покорно уточнить:       — Как мне тебя трогать?       Раз-Два недобро ухмыляется и ядовито припечатывает:       — Как под столом, чтобы мне казалось, что ты меня сейчас выебешь.       Проговорить эту срань вслух оказывается пиздец как непросто, так что очередной виноватый взгляд кореша он встречает с мстительным удовольствием и раздражённо подгоняет:       — Да давай уже.       Лучше бы он в притоне так мялся.       Стоит Бобу сделать шаг вперёд, нетерпение и подобие азарта сразу улетучиваются, челюсть сводит в жесткую линию, а от ватных колен до пальцев ног опускается предательский холодок. По дрогнувшим губам кореша и очередному взволнованному взгляду Раз-Два понимает, что тот просёк, и находит в себе силы коротко кивнуть.       Боб поджимает пухлые губы и подходит слишком близко, продолжая пытливо изучать его лицо, поднимает руку. Раз-Два почти уверен, что тот по-хозяйски сожмет пятерню на его заднице, но кореш тянется к лицу, нежно касается щеки и медленно ведет подушечкой большого пальца по его плотно сжатым губам, не отрывая пристального взгляда. Боб напряжён и готов отступить в любой момент, а он сам опять забыл как дышать, парализованный липким страхом. Прикосновение к губам оказывается интимнее и стыднее хватания за задницу, от осторожных и чутких пальцев увернуться хочется и точно не получится. Боб слегка нажимает на губу, не проталкивая палец внутрь, Раз-Два послушно размыкает крепко сжатые челюсти и даже позволяет себе короткий, неровный выдох. Паника бьётся где-то внизу под ребрами, подрагивающие пальцы, все ещё касающиеся лица, продолжают удерживать его между сковывающим ужасом и привычной реальностью, в которой он никогда не напрягался из-за тепла другого человека. Он судорожно втягивает воздух, когда кореш с нажимом трёт губу, и пальцы с лица пропадают.       — Продолжай, — упрямо и хрипло цедит Раз-Два, готовый к тому, что его снова облепит паралич.       Возвращая руку, Боб закусывает губу, смотрит загнанно и виновато. Шершавый палец неторопливо изучает губы — всё такой же пугающий абсолютным контролем, но Раз-Два с удивлением чувствует, что получилось немного расслабить плечи. Это приятное открытие вызывает почти незаметную улыбку, на которую кореш отвечает своей, такой же нерешительной.       — Помогает, что ли? — испуганным полушёпотом выдыхает Бобски, недоверчиво задрав брови.       — Хрен знает, — так же тихо и неверяще хмыкает Раз-Два, задевая его палец губами, понимает, что он наконец снова может говорить, и улыбается уже уверенней, подбадривая кореша. — Продолжай.       Боб шумно переводит дыхание, решительно поджимает свои губищи, а потом с каким-то осторожным, сапёрским азартом скользит пальцами к уху Раз-Два, глядя на него во все глаза и сосредоточенно приоткрыв рот, сжимает мочку, и рановато они, похоже, радовались, потому что всё возвращается на исходную: язык превращается в безвольный шматок мяса, ослабевшие колени готовы подвести в любой момент, вдох застревает где-то в трахее, а тело снова живёт своей отвратительно покорной жизнью. Старательный кореш прикасается именно так, как было велено, — чтобы Раз-Два понимал и чувствовал, что его хотят и изучают его тело. Как будто чуткий любовник выясняет все его особенные места осторожно, нежно и вдумчиво. Хочется заорать или отшатнуться, но снова ни черта не получается.       — Я себя таким мудаком не чувствовал, даже когда за задницу тебя во время танца хватал, — на нервяке бормочет совершенно несчастный из-за всего этого дерьма кореш, изучающе скользит пальцем по кадыку и добивает, чутко сжимая свободной рукой шею.       Подрагивающий голос Бобски дарит неожиданную хлипкую опору, достаточную, чтобы осознать, что тот стоит уже совсем близко, чтобы почувствовать, как в нём отзывается собственное волнение. Правильно, эту кашу им придётся расхлёбывать вместе, а он всё-таки не чёртов манекен.       Раз-Два подставляет шею и снова дышит. Зрачки Красавчика Боба радостно и возбужденно расширяются, а пальцы ласкают.       — Ещё, — уверенней распоряжается Раз-Два, ненадолго чувствуя себя хозяином этой идиотской ситуации.       Передышка оказывается короткой, потому что вороватые пальцы спускаются на грудь, становятся наглее, мнут и откровенно лапают. Теперь уже точно вошедший во вкус Бобски царапает сосок ногтем через слишком тонкую рубашку, сводит брови и считает нужным поинтересоваться:       — Раз-Два, ты каменный просто. Может, ну её, твою шоковую терапию?       Горячая ладонь прижимается к солнечному сплетению, жадно поднимается выше, а за встревоженный голос кореша все ещё можно уцепиться. Пальцы лезут в расстёгнутой ворот, ведут по ключице, вторая рука поселяет тихую панику внизу живота, внимательно изучая и запоминая линию пресса. Дышать всё ещё трудно, волнение накатывает так же сильно, почти плещется через край, но его хватка слабеет. Раз-Два не спешит этому радоваться, потому что, когда Бобски доберётся до ног, его запросто может опять накрыть. В его горле комком застревает понимание возможных маршрутов обнаглевших бобовских лап.       Почувствовав очередной замерший в его груди вдох, кореш гладит над пряжкой ремня и тихо уточняет:       — Ещё?       Раз-Два по хриплому голосу, тяжёлому влажному дыханию и потемневшему взгляду отчётливо понимает, что у кореша уже давно и крепко стоит. Красавчик Боб облизывает искусанные губы и послушно ждёт его ответа — возбужденный, напряжённый.       — Ещё, — глухо соглашается Раз-Два и криво и невесело ухмыляется, потому что жаркие ладони, неторопливо скользнув на бёдра, приносят только вязкое, густое волнение.       Это, блядь, даже не смешно.       Боб непонимающе приподнимает брови, гладит большими пальцами рядом с неотчетливо ещё заметным в свободных брюках Раз-Два стояком, а потом обжигает голодным и понимающим взглядом, от которого слабеют колени, а по спине пробегает ёбаная армия мурашек.       Пальцы неторопливо подбираются к паху, они оба подрагивают и почти не дышат. Боб жрёт его пытливым и нетерпеливым взглядом, а Раз-Два просто пялится в ответ широко распахнутыми глазами, потому что, серьёзно? У него вариантов, что ли, нет, кроме как трястись и хотеть?       Кореш приоткрывает свои блядские губы, и жутче того, что его руку на член хочется, только то, что этот мудак сначала может разрешения попросить. Раз-Два наконец может и шевелиться, и говорить, и точно ни того, ни другого делать сейчас не желает.       То ли Бобски в глубине его выпученных глаз замечает угрозу, то ли едет крышей от сегодняшней вседозволенности, главное — всё-таки молчит, пока его большой палец издевательски медленно ведёт по натянутым в паху брюкам. Раз-Два крупно вздрагивает, жалобно и тихо стонет, а когда стояк накрывает тёплая ладонь — тяжело и возбуждённо дышит, невольно вжимаясь теснее.       Красавчик Боб подло скользит ладонью выше, забирается под выпущенную рубашку и вопросительно поглаживает кончиками пальцев над ремнем. Раз-Два хрипло выдыхает и толкается к его руке, с упрёком глядя в широко распахнутые глаза, после — подрагивает от нетерпения и восторга, потому что кореш все с той же сапёрской осторожной неторопливостью расстёгивает его штаны и трёт большим пальцем показавшуюся над резинкой трусов головку. Раз-Два пораженно выдыхает, пытается отыскать в себе хотя бы крохи недавнего ужаса, но, как назло, ему классно, хочется, не терпится, но ни хрена не стрёмно — ни от того, что они так близко, ни от того, чем сейчас заняты. Ещё и этот мудак, которого он сам же попросил себя полапать, не отпускает его взгляд, касается бесяче невесомо и недостаточно и, без вариантов, прекрасно всё понимает, смотрит пристально и жарко, палится, что сам до трясучки хочет большего, но осторожничает, чтобы снова не накосячить. Раз-Два пытается угадать, из-за чего в итоге ебанётся — из-за этой гомопедрильной томительной духоты и нереализованного желания или из-за того, что кореш всё-таки рискнет дать ему то, чего хотят оба, а ему понравится, когда свободная рука кореша всё-таки добирается до его задницы. Боб стягивает трусы на бёдра, оборачивает тёплую ладонь вокруг напряжённого ствола, вырывая короткий и счастливый стон, сжимает крепко и дрочит с силой, умело и неторопливо. Раз-Два скулит и охает, смазки больше, чем обычно, и он, наверное, быстро кончит из-за пошлых звуков, с которыми его член скользит в кулаке, из-за уверенной и жёсткой хватки, оттого, что все это дико и возбуждающе неправильно.       Боб замедляет движения, продолжая крепко его сжимать, гладит свободной рукой его ладонь и предлагающе накрывает ею свой пах, а Раз-Два самому интересно, насколько далеко зайдёт его неотвращение. Он сжимает руку на горячей выпуклости, и шумный стон кореша откликается в нём только новой волной голода и нетерпения. Раз-Два разглядывает приоткрытый порнушный рот и лезет в него языком раньше, чем понимает, что делает. Шокированное осознание того, что ему за каким-то чёртом понадобилось Бобски засосать, становится последней связной мыслью и лопается, как мыльный пузырь, потому что ему отвечают так же мокро и жадно, потому что быстрые и наглые руки то ли осмелевшего, то ли сорвавшегося кореша мнут под рубашкой грудь, живот и бока, гладят спину, стаскивают рывками ниже бельё и брюки, лапают то бёдра, то задницу однозначно и нетерпеливо. Раз-Два, похоже, как-то слишком качественно вышиб гомосячьим клином свой страх прикосновений, потому прижимается ближе и подставляется, вылизывает жаркий и послушный рот, обжигается щетиной и стонет в мягкие губищи, пока его пальцы совершенно самостоятельно и лихорадочно разбираются с болтами на туго натянутой ширинке Бобса. Чужой член оказывается тугим и горячим, напрашивается на нервную дрочку, а в башке точно что-то поехало или закоротило, потому что единственной неправильностью кажется то, что крепко сжимающий его зад кореш, не прерывая смачного засоса, толкает их не к кровати, а столу. Раз-Два послушно пятится, упирается в прохладную жёсткую столешницу, позволяет наглым лапам развести его бёдра, а Красавчику Бобу — горячо вжаться стояком в собственный пах, ловит губами мокрый стон, чувствует, что его заваливают на спину и, вместо того, чтобы выдать за слишком смелые планы профилактических пиздюлей, нетерпеливо стискивает его задницу ногами. Кореш не разрывает жадный поцелуй, трётся об него взмокшим, непривычно жёстким и сильным, определённо мужским телом, и это всё-таки должно напрягать и, блядь, не только его член, но так и не режет неправильностью. Бобски ему вставить планирует, а Раз-Два парит только то, что зажатой между ними рукой ему неудобно отдрачивать лучшему другу. Кореш лижет и покусывает шею, тащит с плеч расстегнутую рубашку, повторяя по груди и животу путь своих пальцев обсосанными пухлыми губами, жарким и вертким языком, второй рукой стягивает с его ноги нелепо свисающую штанину, а Раз-Два почему-то ему помогает, и какого-то хера выворачиваться из остатков одежды, тереться и лапать друг друга у них получается до хрена ловко и слаженно, как будто они, блядь, репетировали. Эта мысль совершенно неожиданно отрезвляет, но получается только выдавить испуганный полушёпот:       — Бобски, ты чего затеваешь?       Как будто и правда непонятно, что именно.       Тот просто затыкает его смачным и глубоким поцелуем, трахает рот, вжимаясь в мокрую грудь своей, горячим членом между булок, а Раз-Два только мычит в его губы, вылизывая его в ответ и послушно обмякая на столе. Остановить кореша можно, а вот их обоих точно не получится. Он даже пытается найти в этом какое-то слабое и очень сомнительное утешение, когда Бобски с опозданием подло и очень некстати всё-таки допирает, что Раз-Два себя трахать не просил и даже не предлагал. Кореш отрывается от его губ, пытается сморгнуть безумие и похоть, не удерживает больше на столе, только тяжело дышит и подрагивает на нём — мокрый, горяченный, возбуждённый. Через пару секунд его глаза испуганно округляются, он быстро убирает руки и делает шаг назад.       Самое время воспользоваться подаренной возможностью, поскорее унести ноги и забыть произошедшее как страшный сон, и ничего больше не будет сейчас и потом — ни мандража из-за догадок и ожидания чего-то жутко гейского, ни головокружения, на которое так просто списать свою совершенно неправильную реакцию, ни стыда из-за собственных мыслей. Раз-Два с сомнением косится на бобовский стояк и, заранее жалея о своем решении, выпаливает:       — А, блин, давай!       Глаза кореша темнеют как по команде, сразу возвращаются жадные руки, крепкое, возбуждённое тело снова прижимает к столу, а на дырку давит скользкая головка. Раз-Два бросает на Боба взгляд, полный паники, потому что ебать как похоже, что тот решил вот так сразу и засадить, а техническая возможность вызывает некислые сомнения. Прикинуть свои шансы сдачи неожиданно жёстких педрильных нормативов он толком не успевает, потому что выцеловывающий его шею кореш одной рукой шарит по его телу, а второй в выдвинутом ящике, кидает рядом гандоны и пластиковый пузырек с дозатором. Раз-Два одновременно с облегчением выдыхает, потому что хардкор отменяется, укоризненно думает, что к столу его пёрли всё-таки не просто так, а с умыслом, и внутренне холодеет от понимания, что время на раздумья кончилось, потому что Бобски торопливо рвет пакетик зубами и натягивает резинку, не отрывая голодного, немного безумного взгляда, не убирая с груди мнущую и лапающую его руку — то ли чтобы убедиться, что Раз-Два не даст по съёбам, то ли чтобы в этом случае его удержать. Быстро смазанный гейский болт снова давит на вход, кореш ноюще стонет, закусив пухлые губы и пытаясь войти, испуганно сжатую дырку обжигающе больно начинает раскрывать головка, и возмущает почему-то больше не резко оборвавшееся удовольствие, а то, что ни хрена не получается, хотя до этого у них все эти гомосячьи штуки с подозрительной лёгкостью выходили.       — Раз-Два, дай, пусти, не зажимайся, — почти без пауз жарко и мокро бормочет в шею Бобски, все ещё пытаясь втиснуться. — Не хочу без тебя, я чуть крышей за эту неделю не поехал, страшно было, что близко больше не подпустишь.       Из-за горячей скороговорки отключается инстинкт самосохранения, потому что тоже было страшно без него остаться и выть хотелось от вселенской несправедливости, потому что сейчас ему тоже надо. Растянутая настырным хером задница горит, всё-таки въехавший в него по самые яйца кореш стонет, почти ложится сверху, прижимая к столу, крепко держит и трахает короткими, жёсткими движениями, а Раз-Два умудряется не только хрипеть и скулить, но и под них подстроиться и, до синяков вдавливая пальцы в его бока, даже кайфануть, потому что Бобски снова накрывает его рот своим, стоит к нему потянуться, всхлипывает и стонет в поцелуй благодарно и влюблённо, раскачивается в нём быстрее, обжигая не только болью, но и желанием и голодом, заражая дурным и острым животным удовлетворением от полного совпадения с другим мокрым и горячим телом. Им хорошо от того, что они снова могут касаться друг друга, и Раз-Два стоило бы париться из-за того, что слишком уж хорошо, но вместо этого он кончает ярко и до обидного быстро, сжимая собой скользкий и жадный крепкий член лучшего друга, подрагивая под мокрым и горячим корешем и всхлипывая жалобно и ломко в основание его сильной шеи. Бобски продолжает его размашисто трахать, развозит по обоим сперму, трётся жёстким животом о болезненно чувствительную головку, а когда Раз-Два скулит, кусая его шею, из-за того, члена в саднящей заднице после оргазма резко стало намного больше, чем хочется — выходит, стягивает резинку и быстро дрочит, поглаживая его живот и пах. Раз-Два жадно смотрит на приоткрытые полные губы, зачем-то подстраивает свое дыхание, чтобы они продолжали совпадать, длинно и с удовольствием стонет вместе с ним, чувствуя теплые вязкие капли, стекающие по ноге.       Спустив, кореш шумно выдыхает, оглядывает его — мокрого, размазанного разрядкой и выебанного почти до беспамятства и виновато выгибает брови:       — Ты как, Раз-Два?       Вопрос он выдыхает хриплым и напряжённым голосом, который звучит грубее, чем обычно. Раз-Два и не знал, что у Боба такой есть, пока тот таким же ему о своих чувствах не сообщил.       Кореш смотрит с беспокойством и волнением, поджимает пухлые губы в ожидании ответа.       — Не поверишь, — слабо ухмыляется Раз-Два, глядя ему в глаза, чувствуя пот, смазку, сперму, впивавшуюся всё это время в спину злоебучую ручку с жестким колпачком, жёстко трахнутую задницу и загребущие лапы, снова осторожно скользнувшие к бокам, тёплые, ласковые и совершенно не пугающие. — Намного лучше, чем пару часов назад.