Пока не клади монет на мои глаза

Она не слышала голос Милила ни разу в жизни — но будто бы голос нужен для любви, будто нельзя полюбить того, кого ты знаешь безгласым, но верным; Альриэн любила Милила сколько помнила себя: сначала она жаловалась ему на Моссфелдов, на грязь и на людей ящеров, уворовавших зерна из ее домика для птиц, потом просила помощи, порезавшись кухонным ножом или ошпарив ногу крутым кипятком, затем привязывала ленты к дереву Шантии, как и все девушки и втайне мечтала о том, чтобы теплые невесомые прикосновения, которые она чувствовала всей кожей, однажды стали реальностью. Милил был так близко — и так далеко, и именно так Альриэн и привыкла любить его — почти безнадежно, почти слепо, зная, что он стоит того, что стоит всех слов. Первый раз, когда она поняла это, произошел на ту Жатву, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Она сидела побоку от всех — непонятно, то ли своя, то ли чужая, то ли вместе, то ли врозь; образ Дэйгуна отбрасывал на нее тени одна чернее другой, и у нее не было достаточно света, чтобы развеять их. Она тогда, почти не думая, коснулась губами священного символа, который сама грубо выточила из найденного Дэйгуном железного дерева, и вздрогнула от острого ощущения чужих губ на своих. Она сидела красная, как рак, и надеялась, что никто на нее не смотрит — а ещё ей хотелось снова поцеловать символ, но было ужасно страшно и стыдно. Милил смеялся: она чувствовала это. Смех Милила был похож на просвечивающее сквозь листья солнце, падающее на кожу брызгами веснушек. Альриэн хотелось улыбаться, но хотелось и провалиться в Бездну. — Та девушка красиво танцует, — шепнула она то ли ему, то ли сама себе. Руки Альриэн тогда подняли лютню словно сами собой, легли на струны уверенно и привычно, и она сидела ни жива ни мертва от страха; но теплый ветер по шее — почти как прикосновение пальцев был успокаивающим так же, как мог бы быть шепот одобрения и поддержки. Ты будешь танцевать ещё лучше, поняла Альриэн невысказанное. Ты будешь играть красивее. Ты будешь петь и будешь сиять. Сияй, дитя. Она тогда сотворила шарик света, неуверенно пощипала пёрышко в волосах и коснулась лютни осторожно, словно она могла треснуть от одного неверного касания. И она пела. И сияла. И улыбка Милила — лунные лучи, брызги звёздной пены, случайные отражения в пруду — предназначалась ей вся.