Пока не клади монет на мои глаза

— Ты же не будешь говорить, что понятия не имела о Стене? Альриэн примеряет одну из масок мертвой вивисекторши и косится на него в зеркало. Ему хочется разбить и это зеркало, и все камни на этих масках к демоновой матери, но он только смотрит на нее в ответ: что, капитан, скажи, что предпочитала закрывать глаза и отводить взгляд от того, что выстроили боги. Скажи, что лицемерила, что молчала, что утаивала; что попросту шла за теми, кто сильнее, пока тебе под хвост не попала вожжа и ты не решила сравнять Целестию с Бездной. — Не буду, — говорит она вместо этого. — И как ты оправдывалась перед собой? — Оправдывалась? — Альриэн отнимает маску от лица. На его вопрос, на кой черт они ей нужны, она как-то обронила, что хочет посмеяться, но не объяснила, как же именно. — Не я создала эту Стену, не мой бог поддерживал ее фундамент, и уж тем более не я закрывала глаза мертвым, зная, что они отправятся туда. — Мне ты глаза закрыла. — Хочешь сказать, что у меня нет права радоваться тому, как ты страдал? Она прикладывает к лицу очередную маску и поджимает губы. Епископ наблюдает за ней с интересом. — Так это и есть справедливость и добро, предводительница? Разве не из-за чего-то такого можно Пасть? — Прости? — она смеётся — и не тем карканьем, каким часто смеётся в Рашемене. — Епископ, ты ведь осознаешь, что я никогда не была тирранкой? Я была сорлин. А для Милила любая песнь драгоценна, пусть даже эта песнь — симфония страдающих душ. Ну, или мне так кажется. — Разве он не считается добром? — Добро — как и зло — принимает множество форм. Не мне рассказывать тебе, что добро и правда далеко не всегда ведут к одному и тому же, да и если ты не знал, Милил — младшее божество, рука Огмы. Не в его — а значит и не в моей — власти было что-либо менять. — Как вы любите искать себе оправдания. — Я не оправдываюсь и уж тем более не оправдываю его. Однако, — Альриэн медлит, поворачивается к нему, впиваясь в его лицо нечеловечески пристальным взглядом. — Может, ты и прав. Может, нам было удобнее закрывать глаза. Но, знаешь, Епископ, в мире так много забот и так много кошмаров, что порой кажется: на каких бы костях все это ни было возведено, оно того стоит. — А теперь? — спрашивает он лениво. Альриэн делает два шага к нему, сжимая в пальцах черную маску, украшенную изображениями животных. — А теперь решаю только я, — говорит она тихо. — И мое Проклятие даёт мне власть куда большую, чем мог когда-либо дать Милил, и потому я ступаю не по его следам и не по его тропе. И я решаю уничтожить Стену.