Твоя любовь – мой главный страх

      Аято, будучи ответственным за Аяку и ее лучших подружек, на алкоголь даже не смотрел. Он в принципе любителем не был, исключения шли лишь за элитные вечера в кругу семьи, когда открывалось дорогое, красное вино и обсуждались планы на его будущее. Старший сын, главный наследник, большие надежды. Так всегда было, есть и будет.       Его единственным собеседником на вечер был, как не удивительно, Дилюк, чей сводный брат давно уплясал играть в настольные игры, картишки и прочую ерунду. Старшим было свойственно оставаться наедине с самими собой, порой краешком глаза подглядывая, не натворили ли их младшие чего лишнего. Да и улица сейчас совсем не привлекала – музыкальная группа во всю выступала, и крики были слышны даже, наверное, с самого дальнего угла улицы.       – Все еще думаешь об этом? – Спрашивает голос за барной стойкой. Похоже, их схожесть в положении в семье делало Камисато слишком уязвимым в глазах второго. Ну, или очевидным как открытая книга, кто знает.       – Порой.       Трудно не размышлять, тяжело выкинуть из головы. Личная жизнь – единичная вещь, которая отвлекает парня от ответственности перед семьей. Что-то вроде бежать, не оглядываясь назад, при этом и не смотря под ноги. Аято знал, что прямо упасть будет больно, будет жуть как невыносимо. И ему придется вставать со всеми ссадинами, синяками и ушибами, идти дальше. К большой, успешной жизни. В детей вкладывают так много не для того, чтобы они валялись на пыльной земле и бесконечно ныли о царапинах на коленках.       Быть сильным. Нужно быть сильным.       Тогда отчего же Тома постоянно так заинтересовано спрашивает о его планах на ближайшие выходные? Почему так вглядывается в зрачки, прожигая порой огромную дыру в голове Аято, размерами с кубический объем самого Юпитера? Зачем на ночевках протяжно лежит у того на плече, когда совсем нет сил оставаться бодрым, а фильм ужасов на фоне давным-давно отключился от бездействия хозяев телевизора? Какого черта так заботливо говорит, что Камисато ему почти как семья, как родственная душа и тот, кто всегда поймет? Это как лгать самому себе, но ложь-то не безосновательна.       Аято не сильно помнит, когда вообще появились чувства. Может, это произошло в середине десятого класса, когда Камисато старший томно утешал рыдающего Тому у себя на плече и в слишком близких объятиях после отказа Аяки на признание. Раненый парень до безумия крепко сжимал тело, от собственной дрожи вызывая ее у того. Аято был лишь в состоянии шептать низким, успокаивающим голосом о том, что все хорошо. Все хорошо и это не конец. Что Аяка, возможно, когда-нибудь все-таки проявится в ответ, просто сейчас рано. Этими словами он успокаивал, скорее, себя. Лицо у Томы красное и опухшее, вроде щенка, которого отловили в клетку.       Или когда в лет так четырнадцать они вдвоем решили напиться, пока родители вместе с Аякой уехали на два дня в Страну Грез. Через знакомых, потаенные пути и дешевые алкогольные магазины на окраине города и вот! Заветные банки максимально дешевого и второсортного пива (и никому ненужный Йегермастер из подсобки) были в их полном распоряжении. Если Аято не особо торопился с выполнением поставленной цели, то Тому начало разносить со второй банки. Он просился научить его целоваться. Камисато был профессионалом в таких делах? Конечно нет (хотя и был популярен среди ровесниц), но что-то заставило сказать да. Да, давай. Парень все еще четко помнит, как они ударились тогда носами, и второй пьяно и долго ныл по этому поводу.       Может и в пятом классе, на день Святого Валентина, когда оба Камисато получили просто горы валентинок и признаний в детской симпатии, а Тома... Ну, Тома не пользовался такой популярностью и не получил ничего. Тогда, Аято провел час-второй, чтоб смастерить маленькую, самодельную открыточку. Делать он самодельные подарки не умел – обычно родители все покупали. Так, Тома, весь на радостях, прибежал в тот же день хвастаться своей единственной, анонимной валентинкой перед друзьями.       Может, эта любовь была всегда.       Где-то под левой частью груди, в глубине клетки ребер. Еще с детства, с самого их первого знакомства. Может, чувства Камисато Аято были предопределены самой судьбой давным-давно, во времена династии Цин и при походах на Великом Шелковом Пути. Все было ясно при существовании Вавилона, появления Homo Sapiens. При зарождении мира и Большого Взрыва.       Тома где-то на вечеринке, где-то среди толп незнакомцев. И Аято надеется, что он и в руки алкоголь не возьмет, потому что, скорее всего, с того самого раза в четырнадцать лет напиваться он так и не научился. Придется его либо успокаивать от вновь навязчивых мыслей об Аяке и ее отказе, либо отключившегося везти обратно домой всеми усилиями, но Камисато несильно жалуется. Он вообще редко на что-то жалуется, особенно, если дело так или иначе связано с Томой.       – Тебе станет легче, если признаешься.       – Советуешь то же самое второй год подряд, – Аято томно вздыхает, зарывая лицо в руки. Он сидит на высоком барном стуле, в аккуратных белых брюках и классической светло-голубой рубашке. Не было бы месяца, когда Дилюк не старался найти приемлемый выход проблеме. И ответ следовал постоянно один. Неудовлетворительно очевидный и самый провальный.       – И второй год подряд ты мучаешь самого себя, не слушая меня.       – А к чему это приведет? – Камисато перебирает большие пальцы, представляя очередной единственный исход. – Я скажу ему, а дальше? – Для Дилюка все кажется слишком легким. Если ты так чувствуешь, значит обязан сделать, неважны дальнейшие последствия. В этом их главное отличие: страх перед возможной ошибкой и ухудшением положения. – Дальше он извинится, что не сможет ответить взаимностью. Поймет, что я видел в нем что-то большее, чем друга. Стадия отвращения и стыда, когда он чувствует вину за то, что «причиняет мне боль». Начнет дистанцировать себя, избегать встреч со мной или даже взглядов. Скорее всего, расскажет Аяке, а ей такие секреты доверять нельзя – разболтает подружкам, даже если случайно. И подружки, похуже нее самой, понесут все по школе, и пятисекундное признание превратиться во всеобщую жалость. Да чтоб меня кто-то жалел... Ни за что. Человек – существо разумное и слишком благородное, чтоб его кто-то жалел. Цитата из пьесы.       Рангвиндр, послушав половину чужого монолога, сначала хотел возразить и ответить, что тот конкретно драматизирует и делает из маленькой, безвинной мухи гигантского серого слона, но в этом таилось нечто большее. В голосе нет, но в нахмуренных бровях и нервных жестах точно: боязнь, да похуже, чем перед всякими пауками. Аято в ужасе перед даже мелкой возможностью показаться жалким, слабым. Нуждающимся в помощи. Он страшился пошатнуть репутацию, оболочку сильного, самостоятельного и умиротворенного человека. Камисато в страхе бежал от жалости к себе, думая, что все сможет сам. В одиночку.       Даже если ситуация терзала его как оголодавший лев с зоопарка, впервые вышедший в дикую природу. Аято старался казаться пастушьей собакой, но был также уязвим, как обычная сельская овечка, нацепившая мертвую шкуру поверх.       Слабых людей жалеют, и они этим питаются, жаждутся. Принимают всеобщую помощь, хоть впредь и не особо нужна. Такие не построят, не создадут ничего стоящего в этом несчастном коммерческом мире, ведь они постоянно нуждаются в чем-то. Им необходимо, чтоб их кто-то постоянно жалел, хвалил, чтоб поступки одобряли. На то они и слабые. Вечно жалующиеся, беспомощные и жалкие.       Камисато был вполне себе доброй, великодушной и щедрой душой. За отличный сервис он мог оставить приличную сумму чаевых в кафе и ресторанах. Закидывал уличным музыкантам десятки моры, которые находил мелочью в карманах. Заказывал картины маслом у начинающих художников, к кому никто не обращался и всегда оставался доволен результатом. Помогал с рекламой. Но тем, кто отсиживались на тротуарах и вымаливали на еду, он ни копейки не дал и притом взгляда своего высокого не опускал. Учитывая, что, порой, на него глядели несчастные от тяжелой жизни глаза. Разве существо, когда-то открывшее квантовую физику, полетевшее на Луну, сочинившее величайшие симфонии в музыке, может сейчас, имея обе здоровые руки и ноги, валяться на публике и выпрашивать то, на что возможно заработать трудом, и пропивать эти гроши? Немыслимо.       Возможно, Фридрих всеми ненавистный Ницше был в чем-то прав. Люди ничего не достигнут, не встретят приход того самого сверхчеловека, пока довольствуются тем, что имеют. Пока аристократия утопает в морях и реках лжи, блуда, погрязает в пороках, корысти и лени, обычные рабочие упахиваются за скотскую смерть на окраинах городов в жидком цементе. Общество сгорит заживо, словно лжеобвиненные красавицы за ведьменство в средние века, пока существует потребность в несуразной жалости. Кому-то требуется жалеть. Кто-то просит, чтоб его пожалели. Но они все – утопленники единого хрупкого корабля, впервые вышедшего в воды.       – Иногда к жизни стоит относиться проще, – Дилюк протирает только-только вымытый бокал для вина. Красные волосы из высокого хвоста слегка мешают, двигаясь из стороны в сторону при малейшем движении. Почему у парня все еще не было девушки, с такими-то способностями утешать?       – Раскольников не избежал последствий. Распланировав все, вина в любом случае погубила Родиона, и я не лучше. Мы все не лучше, – Аято оценивающе разглядывает бутылку красного полусладкого, которое импровизированный бармен аккуратно наливает в уже чистый бокал. Алкоголь передается высокой девушке с бордовыми волосами и сигаретой в руке. Дым портит итак душный воздух. Такие вечеринки, наверное, самое неподходящее место для подобных разговоров. У Раскольникова была Сонечка, а у Камисато не было никого.       – Мы все не лучше, – Розария делает долгую, глубокую затяжку, а после выдыхает куда-то в сторону полуоткрытого окна. Темно-фиолетовые губы чередуются между вином и сигаретой, отнюдь напоминает самый обычный ужин. Из закусок у нее, по-видимому, жадные взгляды на беспорядочную округу. Думает, кому бы начать втюхивать пачку по двойной цене. – Хорошо сказано.       Еще минута, и легкие Аято начнет разъедать от ядовитого дыма дешевого табака. От чего-то в мыслях становится мерзко, оттого Камисато поднимается с высокого стула во все сто восемьдесят пять, уходя вглубь дома. Дилюк снисходительно в последний раз проводит того взглядом, а после углубляется в томное молчание с новой гостьей.       Парня посетила мысль о поиске более подходящего для его натуры места. Бильярд, открытая веранда, да хотя бы столики для настольного тенниса не на улице. Но, прежде всего, необходимо в очередной раз проведать Аяку. Все ли хорошо? С кем она? Не повелась ли на легкодоступные способы быстрого дофамина. Девушка слишком доверчива, слишком легкомысленна, слишком добросовестна. Аято всеми силами защищал то, чем сам противился когда-либо стать. Аяка – новорожденный ягненок, кого еще не осмелились выпустить из амбара в настоящий мир. Но, выйдя, моментально станет до ужаса уязвимой, словно сородич до обнаружения волчьей шкуры.       Свет мигает разными цветами: кто-то играется с уменьшенной версией диско-шара. Оглядев любое помещение в доме, Чайлд должен пожалеть, что вообще решил закатить что-то подобное. Музыка на улице начинает стихать. Камисато оказывается в просторном зале: в комнате помещались два обширных дивана, тумбочки и журнальные столики, плазменный телевизор. Мебель раскладывалась, и диваны превратились в длинную, кроватеподобную мебель. Там разлеглось шестеро девушек, двое из которых были именно Аяка и Еимия (близкая подруга), смотревшие одноименную программу про животных и прижавшиеся друг к другу.       – Ага, мужчина! – Одна из подростков медленно подняла голову, а за ней и свой взгляд прямиком на Аято, который стоял в дверях. Темные волосы, собранные в два хвоста по бокам, взъерошились и были похожи на ветви кустарника. Парень не в курсе, обычное ли это поведение для девушки или просто перевыпитый алкоголь. Может, оба. – Сгинь! У нас чисто женская пати. Я не пущу сюда даже Цю, слышишь!       Младшая из Камисато сначала звонко смеялась со всеми остальными, но, увидев кому Ху Тао все это высказывала, побелела. Брат сомнительно щурился на всю компанию. Аяка изящно приподнялась на локтях, махая ладонями в отрицательном жесте. Она мямлила что-то вроде: «Не переживай! Все в норме, я в безопасности, мы с девчонками всю ночь проведем тут». У них были схожие одежды: голубая ажурная кофточка легкого материала с длинными рукавами, белоснежная юбка-солнце до колен и светло-синие каблуки, которые делали ее значительно выше. Еще чуточку, и будет наравне с братом.       Девушка легла обратно, приобнимая Еимию за рукав. Девчонки, видимо, по-своему развлекались, а значит Камисато старший не горел особым желанием сильно мешать. Показал жестом, чтоб она иногда позванивала и оповещала о том, как дела и направился обратно. По коридорам, чьи стены иногда потряхивались от уличного шума. Что оставалось? Пойти обратно к единственному слушателю, найти новую компанию на всю последующую ночь? Непонятно.       Где-то на половине пути, порядка заблудившись в настоящем особняке друга, Аято вышел в какой-то из очередных коридоров с комнатами по разным бокам. Может, лучше всего посидеть в гордом одиночестве, пересмотреть свои планы на будущие пару месяцев? Было бы вполне неплохо. Одна из дверей была несильно приоткрыта, но свет оттуда не шел. Камисато медленными шагами направился внутрь. Было грубое ощущение, что он там не один.       В комнате темно до ужаса. Различить кого-то в таком месте практически невозможно. Высокий силуэт возле рабочего стола дергается от скрипа паркета под чужими ногами. Такие чуть широковатые плечи с красной рубашкой поверх белой футболки бывали только у одного человека.       – Тома?       Еле слышным шепотом. Словно боясь спугнуть уличного щенка, которого жизнь успела неплохо так помотать. Такой неуверенный, тихий тон не присущ такому, как Аято, но рядом с Томой можно. Рядом с Томой можно практически все, кроме настоящих пылающих чувств. Он не осуждает, не требует и не ждет. Он принимает любые выходки Камисато с твердостью и силой, стержнем преданности. Он – Хатико, живущий томные десятилетия под поездами в надежде вновь увидеть пропавшего хозяина. Любящий до боли в сердцах других людей.       Тень подходит ближе. Аято сегодня незаметно замазал родинку под правой частью рта, не гармонировала с образом. Или он пытался внушить себе эту причину, кто знает? На ближнем расстоянии более отчетливо различаемы зеленые зрачки напротив. Глаза смотрят так заворожено, так предательски пристально, что ни одно слово не может покинуть горла. Обычно, тот глядел так лишь на Аяку.       Парни всматриваются друг другу в лица в полной тишине, отчего кажется, что время застыло, либо совсем не чувствуется. До момента, пока Камисато не берут нежно за руку, совсем медленно переплетая пальцы между собой. В мозгу Аято что-то бзыкает, а кожа покрывается мурашками от неожиданности действия. Он не сопротивляется, но и не действует сам. Дыхание замирает, будто с минуты на минуту все прекратится, а тот просто-напросто уйдет. Чужая ладонь то сжимает, то разжимает его собственную азбукой Морзе.       – У тебя прелестные глаза, – Тома как-то грустно улыбается. Между ними меньше десяти сантиметров. Это никогда не чувствовалось так запретно, так приватно, так интимно. У Камисато холодеет и немеет все тело. Тома говорит это ему. Столь желанно, столь обворожительно, столь мягко. Это случилось так резко, как Иисус внезапно оттаял к Искариоту спустя месяцы совместных путешествий с учениками.       Приняв до безумия долгое молчание собеседника за принятие или согласие, Тома чуточку тянется вперед. Трепетно, как бедный ребенок к новой, дорогой, недавно купленной родителями игрушке. Когда Аято чувствует обжигающее прикосновение чужих губ под своим левым глазом, где-то на скуле, все внутри взрывается подобно сотни фейерверков на праздник морских фонарей. Из касаний льется искренность, симпатия и надежда. Это приятно. До жути.       Даже если ощущается что-то не совсем верное, Камисато самостоятельно поддается навстречу. Даже если это неправильно, некорректно и постыдно. Даже если Аято будет погребать последствия, в данную секунду он относится проще. Как говорил Дилюк. И Тома, ловя его на полпути, сам тянется ближе. Спина наследника упирается в холодную стену, а отсутствие света делает атмосферу странно-разряженной. Парень закрывает глаза, прячась от будущей ответственности за себя. Прячется от чужого любопытства, от своей прошлой невзаимности. Это первый раз, когда он может позволить себе спрятаться.       Руки Томы подхватывает его за талию, отчего тот с концами теряет голову. Сам заводит свободную ладонь в блондинистые волосы, ероша их из стороны в сторону. Щупает резинку на низком хвосте. Наверное, Аято потихоньку начинает сходить с ума, раз все его мысли заполоняют только чужие губы и вопрос: «Это все взаправду?» Он даже не признавался, все вышло как-то само по себе. Ни Сократ, ни его будущие ученики не смогут описать чувства Камисато. Даже великий да Винчи не просчитает – самое обычное человеческое наслаждение, а может и глубже этого.       Пальцы блуждают по закрытой голубой рубашкой спине, словно по карте с несметными сокровищами. Он считает – раз, считает – два, считает – три. Умственный счет помогает не сойти с ума окончательно. Помогает не наговорить человеку напротив все, что он думал на протяжении всей своей жизни. Насчет анонимной валентинки в пятом классе, из-за которой у Аято кровился потом мизинец. Насчет изливания чужой души в середине десятого, когда Аято был на грани посмотреть на Тому с жалостью. Нет, жалеть других – это нормально. Это вполне себе обычное явление среди нас, разумных существ. Это все обыденно, пока не начинаешь жалеть себя. Тома выглядел как щенок, которого отловила служба по защите животных и посадила в клетку, сейчас – как подросший кабель, наконец-то выпущенный в объятия любимых хозяев.       Он считает – четыре, считает – пять, считает – шесть. Руки на талии расправляют голубую рубашку, хитро пролезая под ней и сжигая бледную кожу осторожными касаниями. Камисато на эти мгновения перестал ожидать от себя сдержанности, продуманных планов и рациональности. Перестал чувствовать ненависть к слабым людям. Скорее, на секунду полюбил их существование в мире, полном тех, кто обделен хоть какой-то эмпатией. Чувственностью. Они целуются не как в четырнадцать, а прям серьезно. Прям так, как он себе представлял в бессонные ночи наедине.       – Я... – Аято дышат в его полуоткрытые губы. Он считает – семь, считает – восемь, считает – девять. Не будет вести счет – окончательно потеряется, заблудится и не поймет, где находится. Фридрих писал, что женщины были рождены лишь для того, чтобы развлекать и вдохновлять мужчин, что они негодны для другого. Для чего тогда были созданы мужчины? Для бесконечных войн, истязаний, насилия? Для создания безопасности от бед, которые сами на себя обрушают? Для отсутствия эмоциональной связи между друг другом? – Мое сердце принадлежит тебе, Тома.       Слова – все, что Аято мечтал, мог и хотел выразить. Он готовился сказать их по-другому, в других (более благоприятных) обстоятельствах, точно не дома у Чайлда. От Томы пахнет перевыпитым алкоголем, Камисато замечает это лишь сейчас. Они с Аякой могли пропустить по бутылке втихаря до этого, не важно. Он вообще, если так подумать, не собирался признаваться когда-нибудь в ближайшем будущем. Это – ответственность. Это – обязательства.       Тома смотрит на него уже не так печально. Скорее расслабленно-печально, радостно-печально. Жаждуще. Любовь, скорее, дефект общества, нежели благословение олимпийских богинь. От нее идут мурашки, замирает сердце, льется холодный пот по лбу, глаза бегают из стороны в сторону. Похоже на симптомы неизлечимой болезни, а, если добавить спазмы горловых связок при падающих каплях, то получится бешенство. Тома смотрит так, будто у него последняя стадия «Любви».       – И мое тебе, – парень чуть приподнимает уголки губ. Лицо смягчается и, может, его еще возможно излечить. Руки все не прекращают ласкать бока. Тома сдержанный, но пьяный, и его зрачки иногда не могут уловить лишь одну деталь. В темноте все еще мало что можно различить. – И я люблю тебя, Аяка.       Он считает – десять, он считает – одиннадцать.       Аяка.       И я люблю тебя, Аяка.       Оу. Оу.       Чужие губы целуют его куда-то в щеку и дальше по подбородку и шее, но он не чувствует. Аято смотрит куда-то сквозь, на натяжной потолок, который, он надеялся, прямо сейчас рухнет и убьет их обоих. Тома уже не такой сдержанный, но все еще пьяный, и поэтому он продолжает ласкать не того Камисато, кого бы ему так сильно хотелось. Считает – двенадцать. Считает – тринадцать.       Он не смеет винить Тому. Он не смеет винить Аяку. Не смеет перекладывать ответственность на Дилюка. Аято самостоятельно смел поддаться на очевидное искушение, сам обрушил на себя беду.       Камисато в секунде отталкивает парня напротив, тяжела дыша. От злости, разочарования, ненависти? Зачем Бог создал слабых людей, если они все равно погибают быстрее сильных, если валяются в дерьме и просят о помощи, но создатель так и не продумывал это дальше немой жалости? Аято дает Томе пощечину. Достаточно сильную, чтоб тот пошатнулся назад и, возможно, пришел в себя, но недостаточно мощную, чтоб выместить все, что у него на уме. Может, мужчины и в правду были рождены лишь для насилия и войн. Для развращающей власти.       – ...Аято?       У Камисато расправлена рубашка, как, обычно, не подобает в его стиле. Губы припухли. В глазах горит что-то вроде: «Если Бог и в правду существует, он будет просить у меня прощения». Тома смотрит с непониманием-печалью. Со страхом и потихоньку с нарастающем сожалением. Но он не Господь, и извинения застревают в желудке.       Он считает – тринадцать, считает – семнадцать, считает – двадцать три. Простые числа, которые делятся только на себя и единицу. Аято разворачивается, сжимает кулаки и вылетает из темной комнаты. Не знает, пошел ли Тома за ним вслед. Находиться в доме Тартальи стало казаться невыносимым наказанием за ужасные преступления. Теперь Тома знает. Теперь Аяка узнает. Теперь на него обрушится завеса неестественно человеческой жалости. Зачем Бог создал слабых людей, если сильные поедают их как мелких мальков?       Тома поцеловал его в место на верхней части скулы, под левым глазом лишь потому, что у Камисато Аяки на этом месте находится родинка. Единственная такая в своем роде.       Тома сказал, что у него прелестные глаза лишь потому, что у Камисато Аяки они такого же цвета, только чуть ярче, но во мраке этого не видно.       Тома смотрел на него своим радостно-печально-жаждущим взглядом лишь потому, что думал, что Камисато Аяка ответила взаимностью на его давние чувства.       Он считает – двадцать семь, считает – тридцать семь, считает – пятьдесят три. Почти пробегает мимо всех остальных гостей, выходя из главной входной двери, чуть не сбивая двух других парней. Голова слишком тяжелая, мыслей слишком много, чтоб продолжать считать. Аято вызывает такси, предварительно ни с кем не попрощавшись, но отписав в личные сообщения Чайлду, что он дико извиняется за раннее отсутствие, однако дома возникли срочные дела. Тома так и не научился напиваться, как нелепо.       Бога убили еще тогда, когда на свет появилась порочная любовь. Заразная, поражающая насмерть.       Бог мертв, и слабые люди самостоятельно закалывали его на кресте.