Твоя любовь – мой главный страх

      Сухие губы промахиваются от дезориентации хозяина, попадая куда-то в угол чужих. Голова идет кругом от калейдоскопа совершенно разных ощущений: то ли желанное удовлетворение от наконец-то совершенного действия, то ли подавляющийся страх от будущих последствий, а, может, финальное успокоение от лишних мыслей?       Холодные ладони совершают жалкие попытки пролезть под верхней одеждой, по совсем дрожащему телу. Дрожит либо от учащенного сердцебиения, либо от прохлады прикосновений. Мелодичный голос, издающий до безумия неприличные звуки, делает все только хуже для функций мозга.       Постойте... А как парень вообще оказался в таком положении дел?!

***

      Скарамучча начинал потихоньку понимать, что тут, как бы, пахнет чем-то нечистым. Не ложью, а предстоящим диким похмельем ни от кого иного, как от него самого. Допустить это было немыслимо! Ведь парень тщательно проверял, что берет в руки и от кого. Либо хозяин дома настолько бестолковый тупица, что везде подмешал спиртовое комбо. Если второе, то Райдэн вдвойне сожалел о том, что вообще сунулся на это несчастное подобие вечеринки и празднования.       Хотя, если тщательно поразмыслить медленно плавящимися мозгами, то находиться между огней в виде Яэ-я вся такая интеллигентная и умная-Мико и Райдэн-поверю злым козням друга сына, чтоб сгубить год его жизни-Эи хотелось намного-намного меньше. Было бы крайне любезно послушать очередные слова о том, какой парень бестолковый, озлобленный, да и вообще лишь ошибка молодости. Слышал ли он уже такое? Частенько. И верить в то, что это всего-то язык проявления любви его матери – до ужаса глупо.       Скарамучча чувствовал себя одновременно и плохо, и хорошо. И тоскливо, и окруженным всеми людьми на свете. Будто быть самим собой – проклятье и благословение. А когда это было чем-то одним? Возможно, с самого рождения Райдэн состоял из двух противоположных половинок: та, которая умеет чувствовать глубокую эмпатию и та, что думает мозгами. Ведь без первой он вряд ли бы винил себя во всем происходящем, верно?       И о боже, насколько заезжено даже мыслить о том, что вся эта тема с Каэдехарой стала своеобразным яблоком Адама? Как новая игрушка для ребенка, которая остается на долгие годы и всегда преподноситься с некой любовью. Как прохладный вечер после бесконечной прогулки на сорокаградусной жаре летом. Скарамучча сам запинается в том, как хочет описать Казуху в своей голове, потому что слабак. Трус, неспособный даже честно признаться почему все оборачивается именно так. Это не вычислять силу тока через напряженность и сопротивление. Это самые запутанные элементы теории относительности, где время замедляется под действием пространства. Неудивительно, если Каэдехара окажется одним из постулатов Энштейна в своей сложности для познания.       В сознании путаются законы и теоремы. Все из долгосрочной памяти летит прямиком на язык, а различные воспоминания разлетаются по воображению, словно переживая каждое с новой силой. Крыша заброшенного здания, реставрация библиотеки, черно-красный шарф и недосказанные фразы нахлынывают на него как безудержное цунами на солнечную Окинаву.       От самого что ни на есть безобидного «Лучше бы мы никогда не были друзьями» в сторону Аякса. Потому, что было заслуженно. Потому, что это безвинное смазливое лицо приносило только раздражение и задатки ненависти. Скарамучча за все эти два года желал лишь оторвать тому язык. Держался лишь из уважения к Люмин.       «Не твое дело, ты мне не мать». За что они все его так защищают? За что оправдывают, за какие заслуги парень может отделаться от любых дел с такой легкостью? Желчь проедала желудок насквозь, словно двадцати четырех часовой голод перед километровым марафоном. Может, Синьора и была хорошей женщиной. Может, Райдэн и в правду видел в ней кого-то близкого, вроде старшей сестры или типа того. Или он сам хотел так считать, непонятно.       «Зови меня Куникудзуши». Ощущается как удар во все двести двадцать розеточных вольт. Это как поддаться минутной слабости. Как открыть ящик Пандоры, а после разбираться со всеми его последствиями. И насколько бы эти последствия не были хорошими, нельзя. Просто-напросто нельзя. Все не так легко, как кажется всем остальным. Он знает точно. Скарамучче слишком легко догадаться, что тогда хотел сказать Каэдехара, на катке. Условно сложить два плюс два на пальцах – глупость и очевидность. Итто оказался временным спасением, средством очередного побега от ответственности. Надежда в чужих глазах и страх в собственных.       «Я ненавижу себя, а самое главное, я ненавижу тебя, Мама».       И все. Так он и ушел, сказав самые по-чистому честные десять слов в своей жизни. Райдэну кажется, что для него это было прошипеть в сотни раз тяжелее, чем для нее услышать. Затмевать все чувства лишь ненавистью бывает слишком невыносимо, парень знает этот факт как никто другой! Ведь этому процессу постоянно мешали такие добрые, такие наивные и любвеобильные воспоминания о чем-то хорошем. И это хорошее выжигается в долгосрочной памяти четче любой ссоры на пустой почве. Поход в зоопарк в львиных ушах отображается картинкой яснее, чем легкое наказание за неудачную покраску волос в классе так пятом. Вся искренняя любовь к матери, которая выстраивалась в его организме годами, слегла разрухой под доверием Тарталье. Все, на что Скарамучча старательно закрывал глаза затмевалось темной пеленой злобы. Это предательство и ничуть не меньше.       Аякс его предал. Синьора его предала. Собственная мать сделала то же самое.       Куникудзуши сгорал дотла, а Скарамуччу обвиняют в запахе пепла. Что же делать, спросите вы бедного, брошенного и жалкого Скарамуччу? И ответит вам смелый, гордый и заносчивый Скарамучча:       Умереть.

***

      Музыка на сцене стала более спокойной, отчего бушевание толпы хоть немного, но утихло. Не то, чтобы Казуха фанател по подобным мероприятиям и празднествам, просто вышло оказаться в этом месте в это время. Ну, потому что надо порой выходить в свет и знакомиться с новыми людьми, даже если из сотни остальных парень будет искать лишь одного. Чувство уже кажется одержимостью, но они общаются. И общаются достаточно близко. Теперь это не иллюзия, не самообман и уж точно не просто слащавые мечты в голове.       Пока группа сделала небольшой перерыв, Каэдехара подошел к ним и искренне похвалил чудесную игру на инструментах. Венти было уже достаточно долгое время не видать. Гитаристка смело предположила, что басист попрыгал в хлам напиваться и блевать в ближайшем туалете. Все-таки не в первый раз они выступают. Юнь Цзинь с улыбкой благодарила за все комплименты и пообещала, что они сыграют что-то из любимых песен парня.       – Для тебя сыграю что угодно, поверь, – Хэйдзо подмигнул, подбросив барабанные палочки вверх и... не словил их, что вызвало бурный смех у остальных участников группы. – Или посажу за барабаны Куки, а мы пойдем танцевать. Как тебе идея?       Послышалось недовольство от Синь Янь за неопытность Шинобу и беспечность барабанщика, пока Казуха лишь слегка улыбнулся и тихо посмеялся. Такое предложение льстило и оказывало приятное влияние на общую обстановку. Хэйдзо всегда мог сказать что-то смешное или очаровательное, что дар речи просто пропадал. Парень, в принципе, человек обворожительный и интеллигентный, что уж говорить про умственные способности. Только была загвоздка.       Он не Скарамучча.       И пока остальные думают, что Каэдехара не знает, на самом деле он просто не желает знать. У Казухи прекрасные аналитические способности, поэтому эти намеки и взгляды можно было просчитать с легкостью Шерлока Холмса. Чем дольше Казуха не знает, тем меньше на нем вины за чужие эмоции и чувства. Тишина не так сильно режет уши, как шум. Солнечное небо приятнее проливного дождя. Хэйдзо не заслуживает отказа, не заслуживает страдать. Они лишь друзья. Друзья с начальных классов, которые в любую секунду готовы друг другу помочь и не более.       – Если под что-то спокойное, почему нет?       Несмотря на то, что Синь Янь уже начинает браниться, барабанщик подскакивает и, хватая Каэдехару за руку, ведет их к месту возле бассейна, где не так много людей. Где так по-своему умиротворенно, аж дух захватывает. Парень кричит: «Куки-с, сыграй с остальными нам Apocalypse!» Подростки подбадриваются, а Шинобу тяжело вздыхает, все-таки идя на поводу у парня с такой нелегкой просьбой. В Хэйдзо чувствуется детская веселость и совсем немного от Хайнекен. От кого, собственно, в радиусе ста метров не несет совсем? Казуху подхватывают за руку, а второй хватают за лопатку, ибо за талию слишком. Просто слишком. Он это и сам понимает. И Казуха совсем довольно смеется, позволяя вести себя в этом нелепо-неуклюжем танце. Действие позволяет чувствовать себя чуть живее, чем когда-либо.       – Не знал, что ты умеешь танцевать вальс, – проговаривает Каэдехара, чтоб второй точно услышал. Парень не чувствует от чужих прикосновений ничего. Это как пытаться помочь Марие Магдолине притронуться к Христу. Бесполезно.       – У нас ведь выпускной класс в следующем году, значит и танцевать будем. Практикуюсь, а ты со мной заодно. Вдруг нас поставят вместе, а? – Хэйдзо широко лыбиться от своего же замечания. Казуха не успевает даже отреагировать на фразу, как с другой стороны бассейна слышаться голоса, переходящие в яростный спор. Что-то назревало, и это что-то очень и очень нехорошее. Оба повернулись, чтоб узнать в чем дело.       На той стороне, прям у края стояли Тарталья (рядом с которым беспокойно вертелась Люмин) и, о боже (только не это), Скарамучча. Хотелось провести вечер спокойно и без происшествий? На тебе! Музыка продолжала играть, но уже не так громко, а остальные гости потихоньку стали оборачиваться на происходящее.       – Слушай, я не специально врезался в тебя. Хватит устраивать непойми что.       – Я устраиваю? Снова скидываешь вину на меня? – Скарамучча складывает руки на груди и гордо вглядывается в мерзко голубые глаза, что глядели на него сверху вниз. – Прям как два года назад. А ты не меняешься, Аякс.       – А ты не устаешь вспоминать прошлое, про которое все давно уже забыли, – и глаза забегали по сторонам: то на чужую обувь, то на волосы, а может и вовсе сквозь собеседника. Тарталья знал, что остальные не в курсе. Любое слово может стать крахом. Неверное действие – и это превратиться в огромную драму, длящуюся уж точно больше пары недель. Хочется ли такого? Не особо сильно.       – Как же я мог забыть того, по чьей вине меня пихнули обратно в девятый? – Райдэн подходит чуть ли не вплотную к Чайлду, пока тот стоит совсем непоколебимо, будто сама гора Эверест перед ее покорителями. До вершины же так почти никто и не добрался. И Скарамучча чувствует всеми пятью ощущениями, что вот-вот на него обрушится лавина страха ответственности и любви к дракам от лживого засранца напротив. Он колет лед айсберга и останавливаться, очевидно, не собирается. – Ты ведь сам, без сомнений, не можешь это забыть: твои трусливые глаза и желание выйти из воды сухим. Ведь ты думал, что она моя мать и ничего не сделает, да? Ты ведь только и делаешь, что выебываешься, а как человек ты ничто. Ты трус, Аякс. Ты им был, ты им и останешься. И я все еще жалею, что мы были друзьями.       Аякс отчетливо представлял, как на его собственном лице выкручиваются все мышцы, искривляя каждую частичку лика. Парень чувствует себя водородной бомбой замедленного действия, а человек напротив – огонь на фитиле, до безумия быстро бегущий по ниточке его нервов. Тарталья не в состоянии трезво мыслить, ведь был праздник, и никто не запрещал ему употребить по баночкам пива. Все мерзостные слова, которые выливались из грязного рта просто раззадорили его. Ответом было короткое: «Что?»       – Ты глухой или просто тупой? Я сказал...       И уже не так весело. Хотя, смотря про кого идет речь. Крепкий удар прошелся по утонченному лицу с диким желанием раздробить челюсть, чтоб больше не разговаривал. Скарамуччу отбрасывает чуть назад от неожиданности и он ощущает тот самый неприятный вкус крови на губе. О... Значит вывести Тарталью из себя все это время было не так уж и сложно. Зрители суматохи разинули рты, совсем не понимая, что вообще происходит и о чем те спорят. Как это их любимчик Чайлд решился первым ударить безвинного Райдэна? Ой-ой.       – Я тоже жалею, что не въебал тебе два года назад посильнее за такие же слова, – он отряхивал кулак, презренно сверля того взглядом. Так сказать, накипело. Тема друзей выбивала почву из под ног.       – Устал убегать? Так давай решим это сейчас.       Скарамуш ухмыляется, ведь то, что их никто не собирается даже останавливать – лишь смешит еще больше. Он бросается вперед для ответки и вот тут уже чувствуется удовлетворение от некой мести или незавершенного дела. Пора выбить все самодовольство из рыжего придурка, раз он такой смелый.       Люди только-только очухались. Точнее, некоторые из зрителей побоища стали быстро подходить и попытаться разнять двух бешеных парней, хоть и выходило достаточно скудно. Люмин тоже предприняла попытку плана спасения своего бойфренда, но успехом это не увенчалось и ее лишь шуганули по плечу. Тарталья в моменте решил разделить свое мнение с точкой зрения Райдэна и крикнул: «Съебитесь! Это только наше дело!» Рядом не было никого ни из компании Скарамуччи, ни из компашки Чайлда, поэтому развитие дел шло совсем по наклонной. Казуха, стоя вдалеке, сам не понимал, какие вообще стоит принимать меры. Казалось, любой вмешавшийся либо отхватит по шее, либо усугубит ситуацию похлеще.       Еще одна переменная: зрелище происходило у края бассейна. До краев наполненного водой, в самый разгар ноября. Конечно не специально, но Аякс оказался в крайне неудобном положении дел и терял равновесие у поверхности воды. Райдэну же в секунде понравилась перспектива увидеть проигрыш Чайлда в виде падения в бассейн и напоследок тот проорал: «Искупайся», сам будучи в синяках и ссадинах.       – Ну уж нет, ты потонешь со мной, – Тарталья резко хватает оппонента за запястье со всей силы, что была и они оба отправляются в леденящую воду. Только вот если Чайлд с легкостью на носочках может достать до дна, все еще дыша на поверхности, то для второго это было пыткой благодаря невысокому росту. Через пару секунд голова рыжего парня выплывает, желая вдохнуть воздуха, но не в этот раз. Драка не закончилась, даже если они находились по уши в воде.       Скарамуш в буквальном смысле запрыгивает на противника, кладя руки на чужие плечи и опуская его полностью обратно в полчащи жидкости, но отправляется прямиком за ним: Чайлд утаскивает парня за ноги на дно. Они словно две акулы разных видов, которые не могут поделить добычу в виде собственной правоты. Аякс знал, что это его вина, по крайней мере отчасти. Знал, что Скарамучче пришлось после этого нелегко, но все равно искал себе оправдание. Оправдания по типу чужого вредного характера, особых обстоятельств и угроз Эи. Было неприятно, противно и жалко, ведь парень и в правду ценил их короткую, но по-своему родную годовую дружбу. Слышать чужое сожаление о ней резало поперек живота, выплескивая всю желчь наружу. И Синьоре он рассказал совсем другую историю, ибо стыдно. Стыдно и противно.       По итогу, будучи полностью погруженными в воду, Райдэн пинает Аякса по груди, чтоб хоть как-то отбиться и всплыть, а тот, в отместку, бьет кулаком по животу. У обоих вырывается последний кислород из легких, отчего нахождение в бассейне становилось физически невыносимым. В конце-концов, один парень всплыл у одного берега, а второй – у противоположного. К ним начали подбегать люди, вопрошая о том, все ли в порядке и не нужна ли помощь. У Тартальи сразу оказалась его девушка, пытаясь помочь вылезти тому обратно.       Скарамушу же посчастливилось вылезти именно там, где стояли танцующие. Было ли это совпадением или подлинной удачей, неважно. Важно то, как Каэдехара прямиком направился к нему с той самой неподдельной заботой и беспокойством в глазах, протягивая бледную руку в надежде вытащить того не то, что из воды, а из всего того, в чем он погряз так глубоко и надежно. Райдэн какое-то микроскопическое время всматривается в чужое лицо и пытается понять: если все люди его предают, почему этот не может? Почему он не в состоянии так поступить?       – Я отведу его подальше от Тартальи, хорошо? Прости, что так резко... – Казуха подходит к Хэйдзо, пытаясь хоть как-то загладить вину за будущую внезапную пропажу, пока другой парень сидит у края воды и пытается отдышаться. И Сиканоин понимает, что противопоставить ничегошеньки не может. Он свыкся со своим местом в чужой жизни, поэтому остается только кивнуть в одобрительном жесте и смотреть на всю сложившуюся картину. – Повеселись там с остальными.       С последним предложением Каэдехара подхватывает Скарамуччу, закидываю руку того себе на шею, чтоб было легче, и они зашагали в дом. Движением головы Казуха дал Люмин понять, куда они направляются, чтоб Чайлда туда точно не пускали хотя бы ближайшие полчаса. Подростки перешептывались между собой, пытаясь связать каждое событие и прийти к единому выводу о каком-то странном прошлом, ведь никто не был в курсе.       – Рыжий придурок, – парень оборачивается в сторону Аякса, мысленно погружаясь в тонкую нотку печали от своей очень даже близкой победы. Жаль, конечно, что всякие Син Цю не видели его боевые навыки в деле. Мимо двоих пробежал старший Камисато, скрывающий лицо. Эта вечеринка – сплошной бардак.       Оказавшись в доме и увидев, что каждый диванчик и кресло забиты людьми, Казухе не осталось предпринять ничего больше, как отнести своего подопечного в ближайшую ванну. Усадить там где-нибудь, посмотреть на раны и ушибы, а может и найти всякие обезболивающие в шкафчиках. Было бы крайне приятно и удачно. Попутно занимаясь поиском уборной, Каэдехара отписывается сообщениями в чат с Сяо, ибо знает, что если тот кого-то потеряет из виду – пойдет непременно на поиски. Беспокоить не слишком-то и хотелось (увидев, кто был у него на плече, Сяо бы точно разочаровался). Kazuha: Скарамуш подрался тут с Чайлдом и, эээ, я пфтаюсь помочь? Немного не могу писать, но если пропаду - не беспокойся, все хорошл!       Наконец-то отыскав свободную, чистую и выглядящую достаточно прилично комнату, они зашли внутрь. На всякий случай, Казухой было принято решение запереть дверь на замок изнутри: снаружи попросту не было разъема для ключа, поэтому никто случайно бы зайти не смог. Кто знает, что эти двое могут еще вытворить! Скарамучче пришлось присесть на бортик ванны, при этом облокотившись головой о стенку рядом. В ноздрях и горле все еще ощущалась хлорка, а мокрое тело дрожало от осеннего холода. Каэдехарой была предложена кофта красного цвета, которая до этого была на нем самом. Он сел рядышком.       – Как ты? Не сломал ничего? – И Райдэн поворачивается на все девяносто градусов и пялит. Не смотрит, а пялит в рубиновые радужки так, будто это какая-то оптическая иллюзия с широких просторов интернета. Часто моргает, а ванна чуть отдает басом из-за колонок на улице, но их не слышно. Ничего, в принципе, не было слышно. Парень все-таки мотает головой на вопрос. – Ты хотя бы мокрую футболку сними, а сверху наденешь кофту. Так не согреешься.       Идея дельная. Челку приходится отбрасывать назад из-за ее влажности. Красная накидка отдается на время владельцу, а худощавые руки снимают с себя темно-синюю футболку с электрическим разрядом по середине. Вещь падает в ванну, пусть там и сохнет, собственно. Но туалет у Тартальи в доме, конечно, грех не позавидовать: обширный, со всеми удобствами. Даже коврик постелен. До бока дотрагивается чужая ладонь, и Скарамучче приходиться выть от моментальной боли. Ах да, Тарталья его хорошенько так ударил по левой части живота, и теперь там точно останется огромнейший синяк.       Казуха сразу же извиняется за прямолинейное действие, но нет. Райдэн выпил слишком много за сегодняшний вечер и обрел невыносимую долю смелости. Поэтому, он хватает того за запястье и держит ту ладонь на месте, куда коснулись. Скарамучче приходит на ум фраза из телевиденья от Станиславского о том, что такое любить. Любить – это не чувство эйфории, не подарки и не бесконечные прогулки. Это хотеть касаться. Хотеть касаться так сильно, так безудержно и нуждаться в этом, при том, что есть желание делать это с нежностью и заботой. С потаённой жаждой к этому. Это как мечта достать протянутой рукой до луны, собрать все звезды во вселенной и создать свой собственный Млечный Путь. У Казухи слишком лилейные кисти рук, чтоб дотрагиваться до такого, как он. И эти мысленные разногласия с самим собой длятся секундами, минутами и часами, пока брови напротив не начнут хмуриться от недопонимания.       И Скарамуччу уносит от мира сего, раз поддается он грехопадению, которое сам же и выдумал себе в мозгу. Переступил запретную черту, которой, вроде, никогда особо и не было. Сделал то, что было ни в коем случае нельзя – притянул к себе и коснулся своими губами чужих. Раньше это чувствовалось как смерть, сейчас же – как жизнь в самом ее насыщенном проявлении. А может и прилив дофамина от алкогольного опъянения, кто знает? Но это неважно. Все уже давно не важно, когда его обхватывают за затылок, и эти самые пальцы путаются в мокрых волосах. Каэдехара мечтал об этом, очевидно и просто. И это чувствуется.       Казуха отчетливо вдыхает запах перегара из дыхания напротив и понимает: это плохо, это ужас как плохо. Что будет завтра, послезавтра, на неделе? Что же будет потом? Когда они уйдут с этой комнаты, вечеринки и выйдут в реальный мир, где Скарамуш абсолютно трезв и непоколебим. Страх – это то, что делает людей по-настоящему живыми, и Казуха боится оступиться и поступить неверно. Что предпринять? Оставить ситуацию на самотек или оттолкнуть – отвадить от себя, но последствия? Куникудзуши до безумия приятно целовать, хаотично и спутанно. Все распутье мыслей, все разногласия теряются где-то в отходах собственной памяти, когда парня прижимают в объятиях за талию. Они хватаются друг за друга, будто за спасательные круги после потопления великого Титаника в ледяном Северо-ледовитом океане.       От напористости юноши падают на пол: Скарамучча строго спиной на холодный кафель, покрытый темным и мягким ковром, а поверх него Каэдхара. Второй сразу же хочет спросить, все ли в порядке, но его моментально обрывают, притягивая как можно ближе. Ухудшает проблему то, что на Райдэне совсем не было футболки, и это убивало, разбивало вдребезги весь здравый смысл. Его перестает трясти от холода, а руки совершенно неприлично пытаются пролезть под чужим светлым свитшотом, огибая худощавые бока и потихоньку поднимаясь вверх, словно по нестандартной гиперболе. Тело над ним предательски дрожит, а изо рта выходят томные выдохи где-то рядом с собственным ухом. Разум сосредотачивается только на осязания, а зрение безвозвратно теряет фокус.       – Я знаю, что ты хотел сказать мне на катке, – парень чувствует, как дыхание Казухи застыло в бесконечном пространстве и времени. Можно сравнить с красным прицелом, под который невольно угораздило попасть. Скарамучча совсем выжил из ума, если собирается так прямо обо всем говорить именно в такой момент. – Я знаю, кого ты рисуешь, смотря на меня. Я все, все знаю. Ты, наверное, хочешь спросить, почему. Почему я ничего не делал? Потому что я не тот, кто тебе нужен, – и все шепотом. Вдруг кто-то услышит, даже если в запертой комнате они вовсе одни? Страх побуждает на невероятные вещи и сегодняшний день тому неопровержимое доказательство. – Ты мне пиздецки нравишься, но я не могу. Не могу утягивать тебя за собой в ничто. Тебе нужен кто-то, как этот ебаный Хэйдзо. И я...       Сегодня весь мир резко решил обрывать Райдэна на полуслове, так ведь? Как иначе объяснить то, что Каэдехара нежным движением накрывает его рот ладонью. Парни глядят друг другу в самые зрачки и Казуха то ли зол, то ли обеспокоен, совсем непонятно. Радужка напротив итак словно океан багровой крови с проблеском света, насыщенно красное море роз, алые маки на предгорных равнинах. Он как осень, все эти опавшие с деревьев листья и золотое из них покрывало. Казуха это ветер, ласкающий в преддверии ранней весны. Дискриминант, в корне которого выходило целое число.       – Ничего не говори, – он щурит глаза, словами выбивая душу из человека под ним. Они находятся слишком близко, чем можно когда-либо было представить. Скарамуш вглядывается в почти невидимые веснушки на покрасневших от духоты щеках и носу. Такие незначительные детали кажутся интимнее собственных рук на оголенной коже под тканью, пошлее журналов двадцать один плюс. Эти самые руки обвивают еще сильнее, теснее, не выпуская вовсе. – Я сам решу, хочу ли тянуться за тобой или вместе всплыть оттуда, Куникудзуши.       Казуха в очередной раз приближается, убирая ладонь куда-то на тыльную сторону затылка Райдэна. Они снова касаются друг друга полуоткрытыми губами, и горячее дыхание обжигает как никогда прежде. Все заходит куда-то запредельно далеко за рамки приличного, когда, по инициативе Скарамуччи, парни переворачиваются на все сто восемьдесят, и Каэдехара оказываться под брюнетом. Влажные поцелуи ведут маршрут, проходя от края чужого рта, по правой стороне подбородка, все бесстыднее подбираясь к шее. От одного лишь прикосновения второй издает до безумия непристойные звуки, которые заставляют все внутри сжаться. Жутко мешающий светлый свитшот наконец отправляется куда-то далеко, докуда теперь уж точно не достать.       Нежности быстрыми движениями переходят с шеи на выпирающие ключицы и вообще наплевать, останутся ли там какие-то следы. Казуха не совсем понимает, стоит ли верить в предыдущие слова собеседника и не сомневаться в них от нетрезвости. Он в принципе сейчас мало что понимает, потому что каждое новое касание выбивает из головы все лишние мысли раз за разом. Парень точно не спит? Ведь все происходящее больше похоже на выдумку, собственные скрытые поэмы или минималистичные этюды на задних страницах тетради по химии. Реальность всегда казалась менее обнадеживающей, жестокой и правдивой. Хочется ли верить в иллюзии? Абсолютно.       Руки Скарамуччи ощупывают весь рельеф чужого тела, словно для создания анатомической карты на будущее. Просчитывает каждое ребро максимально легкими, но в то же время обжигающими прикосновениями. Поднимает взгляд на изгибающегося под ним парня, когда пальцы доходят до краев джинс в надежде на согласие. Он понимает, как далеко это заходит, и момента для возврата уже не будет. Алые глаза блестят под блеклым ванным светом (пару ламп, видимо, перегорели еще давным-давно), светлые ресницы дрожат от бесконечного моргания, а ладонь тянется к его, чтоб переплестись между собой. Негласный кивок, это и было желанное разрешение действовать.       Одежда полностью слетает, и все не получится описать как в самых влажных снах. Когда ноги Каэдехары оказываются обведены вокруг талии Скарамуччи, пока сам Райдэн жадно оглядывает того по всему открытому периметру тела. Скарамучча ни разу не поддавался греху похоти, но, смотря на Казуху, это просто невозможно. Невозможно думать о чем-то другом, невозможно отвлечься даже на долю секунды, иначе все исчезнет. Канет в небытие. Ссора с матерью, пересечка с Яэ Мико, драка с Чайлдом – все напрочь забыто благодаря ему. Благодаря его резким вдохам при растягивании, насаждениям на пальцы, изнывающему лицу.       Они берутся за руки с одной стороны, а с другой Каэдехару придерживают за бедро. Именно на этом моменте Куникудзуши понимает, что это будет единственное явление в его жизни, когда он сможет так близко достать до чужой души, войти в чужой мир и сердце относительно насквозь. Спина под ним выгибается чуть ли не до состояния параболы, а глаза то закрываются, то закатываются назад. Кто-то пытается открыть дверь в ванную комнату, но громкое мычание просто-напросто спугнуло незваных гостей.       Парни в принципе перестали пытаться вникнуть в происходящее, ибо помещение стало наполняться сначала неслышными, а после и вовсе истошными стонами. Это больше, чем одно касание. Больше, чем ночные переписки с изливанием искренних мыслей. Больше, чем, в целом, все, чем они были, есть и когда-либо будут в будущем. Для Райдэна существовало сейчас только два объекта: полуоткрытые губы, не перестающие тяжело дышать, и полузакрытые глаза, смотрящие куда-то на перегоревшую лампу в потолке. Он никогда бы не подумал, что с каждым новым толчком возможно умирать и рождаться заново. Чувства и ощущения смешивались в огромную, неразделимую кашу, потому что было хорошо. Слишком хорошо. Слишком много мерцающих звезд видятся перед собой, умоляющие дальше.       Их с Казухой связывает теперь не только дружба, не только общение и даже близко не взаимная симпатия. Таким не занимаются с кем попало. Кто попало не дотягивается своими зубами до нежной кожи на шее, намереваясь вгрызться и оставить что-то от себя. Кто попало не выбивает такие протяжные выкрики и скуления из парня. Никто не нашепчет тому о том, что все-все знает.       – Я люблю тебя.       Вырывается между стенаниями и для Куникудзуши это сравнимо со взрывом вселенной, концом света в две тысячи двенадцатом. С ударом по голове тупой стороной топора, поджогом машин, ездящих на метане. Это и в правду были те слова, которые он всю жизнь хотел услышать? Правда то, что он ждал от совсем других, но получил втройне искренне и мелодичнее, даже если он сам не в лучше своем состоянии? Брови сходятся на переносице либо от осознания, либо от отчаянной радости, непонятно. Зато губы снова смыкаются, и Каэдехаре кажется, что никто в жизни его так чувствительно и хрупко не целовал. И наступает конец: последний и наиболее шумный выдох, а перед глазами туман и завеса наслаждения. Пальцы все еще переплетены в единое, и это слишком. Слишком приятно, слишком жутко и слишком печально. Этого слишком много.       – Спасибо.

Чурки 55 рублей по скидке

Hutaolovesyanfei: э вы где всеееее тут в телевизоре окулы пиздятся