Ëсивара

Чёрно-синие разводы туч вихрились над холмами рисовых плантаций. Несмотря на приближающийся дождь, вооружённые серпами крестьяне не думали прекращать работу – до первых холодов урожай должен был быть собран. По протоптанной лошадьми земляной тропинке, простирающейся вдоль пологого склона долины, проезжала крытая деревянная повозка. Старый возничий с широкополой соломенной шляпой на голове отчаянно взмахивал вожжами, подгоняя и без того изнурённую кобылу. Та понуро плелась по пыльной дороге, с трудом передвигая ноги. Путь их был неблизкий. — Давай, кляча ты дряхлая! Не хватало ещё под дождину попасть! С сумрачного небосвода сорвались первые тяжёлые капли. Вскоре над лесом, что виднелся на горизонте, послышался рокот грома. Лошадь, то ли поняв смысл слов старика и сжалившись, то ли испугавшись природного громыхания, вдруг фыркнула и ускорила ход. Старик на это лишь хрипло засмеялся. — То-то же! Можешь, когда хочешь, упрямица. Возничий не особо сочувствовал уставшему животному. В большей мере старику было жаль себя: он тоже устал, а вместо того, чтобы прогревать сейчас свои дряхлые косточки в фурако, ему приходится выполнять поручение хозяйки, трясясь от насквозь пронизывающих тело ветров. Шли третьи сутки как они были в дороге. Этот нелёгкий путь тянулся из Эдо до деревушки Идумоко, а сейчас они возвращались обратно. По расчётам возничего городские ворота должны были пересечь поздней ночью. Оставалось немного. Главное, не попасть в бурю. Поплотнее закутавшись в мино и предавшись мечтам о жаркой бане, ожидавшей его по прибытии домой, старик заметно воспрянул духом. Насвистывая под нос незамысловатую мелодию, он и вовсе чуть не позабыл о главной причине своего путешествия в Идумоко —юноше, который всё это время сидел в повозке. За всю дорогу парнишка не обмолвился ни словом, на редкие вопросы возничего отвечал слабыми кивками. "Неужто немого везу?" – думал поначалу старик, но вдруг вспомнил, что юнец, прощаясь со своей плачущей матерью в Идумоко, что-то печально ей нашёптывал. "Значит, говорить умеет. Тогда что? Бдительность мою хочет усыпить? Сбежать надумал?" Однако же парнишка за всё время ни разу не дал повода так думать, и если вначале возничий держал ухо востро, оглядывался через каждые несколько дзё проделанного пути, следил, чтобы тот не вздумал вдруг бежать (при таком исходе хозяйка явно не погладила бы по седой голове) через некоторое время окончательно убедился – парень даже не думает о побеге. Вот и сейчас, бросив короткий взгляд через плечо, старик разглядел тёмный силуэт мальчишки, вжавшегося в проём между двумя деревянными бочками, словно оленёнок, который угодил в капкан. Обхватив себя за колени, он неподвижно сидел, спиной прижимался к стенке повозки, будто хотел слиться с ней, стать незаметнее. Ещё не до конца застланный тучами вечерний свет едва проникал в повозку, и всё же от зорких глаз старика не скрылось то, как сильно мальчишка дрожал. Завыли северные ветра. Возничий поёжился, а возникшее несколько мгновений назад желание отдать юнцу свой соломенный плащ резко пропало. Вместо этого он наигранно бодро проговорил: — Ишь, как природа разбушевалась. Зима в этом году рано придёт. А ты, парень, замёрз, поди? Ну ничего-ничего. Скоро дома будем. Все окружающие звуки — фырканье лошади, гром, завывание ветра, унылый скрип то и дело натыкающейся на лежащие камни повозки — для Акио всё это слилось в глухой далёкий шум. К нему, кажется, только что обратился старый господин, но Акио не услышал, что именно тот ему сказал. Уши заложило. Возникало ощущение, будто он медленно тонет в воде. И единственным выделяющимся звуком из всей этой приглушённой какофонии был стук собственного сердца. Идумоко осталась позади, а ясное понимание того, что Акио больше не сможет вернуться, обрывало в душе невидимые нити, которые соединяли его с теперь уже прошлой жизнью. Мог ли он знать заранее, что всё так обернётся... Покидать родной дом было тяжело. Тяжелее только прощание с семьёй. Оно вышло бесконечно мучительным и коротким — господин, приехавший забрать Акио, дал им очень мало времени. Объятия матери, всегда тёплые, наполненные любовью, нежностью, каждый раз дарящие спокойствие, в тот миг стали железными тисками. Она судорожно прижимала Акио к себе, горькие слёзы катились по впалым мертвенно серым щекам, а сквозь отчаянные всхлипы вырывалась мольба: — Прости! Прости меня, сынок! Ирис мой, умоляю прости! За материнской спиной маленькими неподвижными столбиками стояли трое – младшие братья и сестрёнка. Им не было известно, куда, почему и зачем едет Акио, но в не по-детски унылых глазах отчётливо отражалась боль от страшной догадки — старший брат больше к ним не вернётся. Акио тогда не позволил себе слезы — ради семьи нужно было хотя бы попытаться сделать вид сильного и смелого человека. Более того, посмотрев на детей, он даже смог выдавить слабую улыбку. Одной рукой обнимая мать, Акио вытянул вторую, приглашая их в общие объятия. Ребятня, однако, не успела подбежать к нему – господин уже запряг лошадь и нетерпеливо проговорил: — Время вышло. Смотря вперёд перед собой, но видя только размытые пятна, Акио в итоге крепко зажмурил глаза. Даже собственное зрение его сейчас подводило. Рука нервно сжимала край рваного кимоно. Парня трясло, вот только он сам не мог сказать точно: причиной того был осенний ветер, пришедший с севера, или ледяной страх, затаившийся в жилах? Акио знал, что ждёт его там, в Эдо...в Ёсивара... Знал, но пока грел внутри маленький, тлеющий огонёк надежды: может, он им не подойдёт. Он же ничего не знает, ничего не умеет. И сделают его мелким слугой, или конюхом, или ещё кем-нибудь... — Не трясись, юнец. Лучше о семье своей подумай. Акио резко поднял голову на возничего. Зрение, слух, кажется, все чувства вновь к нему вернулись. Будто вынырнул из воды. Не оборачиваясь, старик продолжил: — Не на казнь везу. Можно сказать, благое дело делаешь. Мать с детьми от голодной смерти спасаешь. А там, смотри, выплатишь долг и вернёшься. В возможность своего возвращения верилось с трудом, но Акио внезапно ощутил прилив благодарности за своеобразную поддержку и нужные слова, за которые он уцепился как за спасительную соломинку. "Думай о своей семье." Акио печально кивнул, затем, будто бы поняв, что возничий его кивка всё равно не увидит, громко, чтобы порывистый ветер не заглушил слов, ответил: — Да, господин. Спасибо. От удивления старик резко вдохнул ледяной воздух и зашёлся в кашле. Наконец-то ему удалось вытянуть из парня хоть несколько слов. Окрылённый своей маленькой победой, позабыв о холоде, возничий и сам не заметил, как пустился в длинный рассказ о своих юношеских похождениях, о секретах приготовления саке и о лучших куртизанках Ёсивары. До Эдо оставалось проехать одно небольшое поселение, дальше вверх по главному тракту, а там и городские ворота. В деревушке решили не задерживаться, остановились только, чтобы напоить лошадь. Вскоре окончательно стемнело. Косые капли дождя уже просачивались сквозь зазоры повозки. Не желая мокнуть, старая кобыла побежала что есть мочи. Копыта вязли в глине, повозку подбрасывало, а из уст возничего вырывалась ругань то на непутёвую лошадь, то на скверную погоду, то на Идумоко, которая располагалась на отшибе, куда ворон костей не заносит. Акио же, лёжа на местами усыпанном сеном настиле и стуча зубами от холода, думал о прошлой зиме. Именно с неё — суровой, долгой, жестокой – начались беды в их семье. Они жили скромно, но на рис с чаем всегда хватало. Отец промышлял рыбной ловлей — богатых на рыбу водоёмов вблизи Идумоко не было, и потому он часто надолго уезжал. Акио с матерью работали в поле. Та зима безжалостно разрушила всё, что у них было: промерзшая земля не принесла урожая, возросли налоги, рыбы в водоёмах почти не осталось. Ко всему прочему, отец тяжело заболел, и спустя три ночи болезнь его забрала. Кое-как они пережили холода. Все запасы иссякли, денег стало не хватать даже на полчашки риса, а налоги было невозможно выплатить. Матери пришлось влезть в долги. И они с Акио всё бы выплатили, если бы купец, у которого мать попросила помощи, не потребовал вернуть деньги раньше оговорённого срока. — Господин. Господин, пожалуйста, — матушка тогда стояла на коленях, хватаясь за подол его расшитого журавлями кимоно и чуть ли не крича от безысходности. — Я выплачу. Выплачу всё до последнего мона. Дайте лишь ещё немного времени, умоляю. — Я верю, госпожа, верю, — торговец смотрел на неё сверху вниз, и Акио мог поклясться всем богам, что отчётливо видел в его глазах сладкое упоение от вида зависящих от него людей. — Мне жаль, но, увы, ничем не могу помочь. Мне ведь тоже детей кормить надо. Продажа керамики сейчас не идёт. Правда, очень жаль, но если вы не отдадите долг, мне придётся обратиться к даймё . Мать сморгнула с безжизненно выцветших глаз слёзы. — Но что же...Где же мне сейчас деньги взять, господин? Торговец безразлично отмахнулся. — Не знаю. Вот, — он кивком головы указал на Акио, помогающего матери подняться с колен, — у тебя прекрасный сын, который мог бы покрыть долг. На их лицах застыл безмолвный вопрос, хотя оба уже догадались, о чём говорит торговец. — Одна моя знакомая владеет публичным домом в Ёсивара. Возможно, слыхали? Так вот такие мальчики ценятся в подобных заведениях. От услышанного у женщины подкосились ноги и только благодаря Акио она не упала. Тем временем купец, будто ничего не замечая, весело продолжил: — Девочки, конечно, более ценный товар, но у тебя ещё слишком маленькая дочь, верно? В общем, мне без разницы. Завтра вечером истекает срок, госпожа. Надеюсь, деньги будут. Потом он ушёл. Мать неподвижно стояла и молча смотрела ему вслед. Женское лицо, словно керамическая скульптура, холодное, опустошенное, не выражало ни единого чувства. Таким же пустым был её голос, когда она тихо вымолвила: — Зверь. Настоящее чудовище. Акио долго не мог до неё дозваться, женщина будто его и вовсе не слышала. С большим трудом ему всё же удалось заставить мать зайти в минка и обговорить услышанное. — Нет! Не смей, Акио. Не позволю, слышишь! — она мерила маленькую комнатку тяжёлыми шагами, судорожно приглаживала седеющие волосы. — Деньги будут. Не этим путем. Продадим лошадь. И отцовскую телегу... В очаге потрескивали дрова. Акио сидел на плетёной циновке и смотрел на то, как пламя медленно пожирает дерево, превращая его в пепел. Он вдруг почувствовал себя тоненькой веткой, которую вот-вот кинут в огонь. Но быть сожженным — единственная возможность принести тепло. — Ты не будешь ничего продавать. Этого всё равно не хватит. Женщина села напротив Акио, глаза её лихорадочно блестели. Она хотела возразить, но парень не дал ей возможности что-либо сказать. Пытаясь выглядеть уверенно, на деле же трясясь и еле сдерживая жалкий плач, Акио проговорил: — Отца нет, и теперь я должен нести за вас ответственность. Я...я поеду. Акио почувствовал, как кто-то грубо толкает его в плечо. Сразу понял, что умудрился проспать остаток дороги. Потерянный сон унёс с собой тепло и треск огня, а вместо этого тело будто бросили в ледяную воду. Как мотылёк на свету затрепетало сердце. — Вставай, парень. Приехали. Ну-с, добро пожаловать в Ёсивара. Твой новый дом.