Ëсивара

В пути я занемог.                 И всё бежит, кружит мой сон                         по выжженным полям. 

Мацуо Басё 

***

— И для чего же вам понадобились сведения о долге Акио перед Домом? При всём моём уважении... — Госпожа Окада, вы задаёте глупые, бессмысленные вопросы. Или, быть может, вы считаете глупцом меня? Терпение даймё было на исходе, и хозяйка прекрасно понимала, что их беседа — хождение по острому лезвию катаны. Мужчина держался спокойно, невозмутимо, его голос, хоть в нём и слышались властные нотки, всё же оставался ровным, тихим, и лишь взгляд тёмных глаз, отражающий холод закалённой стали, предупреждал о том, что играть с даймё не стоит. — Не смею даже думать так, господин Накано, — она улыбнулась одним лишь краешком губы, прикусила наконечник курительной трубки. — Полагаю, вы желаете узнать цену мальчишки, чтобы приобрести его? — Мне совсем не нравится ваша формулировка, — явная угроза проскочила вдруг в тоне даймё, но он тут же скрыл её, заговорив более мягко: — Я хочу помочь Акио вернуть ему его свободу. — О вашем благородстве слагают легенды, господин. — Больше всего на свете я ненавижу неприкрытую лесть. Женщина не сводила с него глаз. Он отвечал ей тем же. Лицо даймё выражало чрезмерную холодность, казалось, яркие эмоции ему совсем не свойственны. В нём ощущалась власть, стойкость, мужская сила. "Такой молодой для даймё," — отчего-то промелькнуло в голове госпожи Окада. В тусклом свете трёх извечных фонарей, освещающих её комнату, господин Накано выглядел так, будто был неподвластен самому времени. "Хорош собой, — промежду прочим подумалось хозяйке, — даже уродливый шрам не портит." Она потянула из курительной трубки и выпустила кольцо дыма в привычный полумрак. Хрипловато проговорила: — Сейчас я не могу предоставить вам эти сведения, господин Накано. Её слова были встречены раздраженным вздохом. Хозяйка видела: терпение мужчины на пределе, и на самом деле она ни за что бы не желала его испытывать, однако требование даймё, явившегося к ней так внезапно, было...мягко говоря, неожиданным. — Причина? — вопрос господина Накано больше походил на безоговорочный приказ отвечать. — До наивности проста. В данный момент у меня нет этих бумаг. Он, конечно же, не поверил. Да и неразумно было бы ожидать, что такое жалкое оправдание возымеет хоть какой-то результат, кроме как окончательно сломленное терпение даймё и его праведный гнев. Госпожа Окада действительно балансировала на грани, рисковала потерей состоятельного гостя и приобретением влиятельного врага. И всё же она договорила — наклонившись чуть вперёд и заговорщически понизив голос. — Господин Накано, вы должны меня понять как никто другой. В целях безопасности я храню ценные бумаги вне этого места, — женщина обвела широким взглядом помещение, недвусмысленно давая понять, что под "этим местом" подразумевает весь дом, а не одну лишь комнату. — Мало ли людей, желающих выкрасть те или иные сведения, а так они хранятся в недосягаемости. Однако, господин, вы не думайте, что в моём доме случаются такие ситуации. Никогда не случались, — она сделала неопределённый жест рукой. — С моей стороны — это всего лишь мера предосторожности. — Довольно, — прервал её даймё, — сейчас у меня нет возможности разглагольствовать с вами, — мужчина вдруг встал, вслед за ним, резче, чем полагалось, встала и госпожа Окада. Женщина открыла было рот, чтобы бросить очередное оправдание, но господин Накано опередил её. С ясным предупреждением в голосе он проговорил: — Уж постарайтесь к моему следующему визиту подготовить все необходимые бумаги. Я надеюсь на вашу благоразумность, госпожа. — Несомненно. Госпожа Окада провела его до гэнкана, попрощалась, как подобает хорошей хозяйке, а после, вернувшись в свою пропитанную табаком и сандалом обитель, резко скинувши своё дружелюбное спокойствие, принялась с остервенелым усердием отодвигать столик, за которым принимала господина Накано ещё несколько мгновений назад. Огоньки трёх свечей тревожно задрожали, когда женщина, покончив со столиком, принялась обдирать лежащие прямиком под ним листы татами. Они скрывали от посторонних глаз небольшое углубление в полу — тайник, служивший хранилищем для тех самых ценных бумаг, находившихся по словам хозяйки "вне этого места". Госпожа Окада развернула один из свитков и поднесла его к пламени свечи. Сердце и душа этого дома, бумага, хранившая на себе самое сокровенное и важное: имена всех обитателей и их долги. Затратами дома на еду, воду, пойло и дрова обычно занималась тетушка, прибылью же — только хозяйка. Никому и никогда она не доверяла сведения о денежных обязательствах. Женщина бегло оглядела свиток. Десятки имён — совсем не много, если сравнивать с простыми домами развлечений, где численность куртизанок и кагэма превышала и сотню—две. Однако каждое имя в этом списке приносило госпоже Окада в несколько раз больше прибыли, чем та же сотня в бедняцких притонах. Первой в списке числилась Эмику. С ней всё было понятно... Некоторые имена были вычеркнуты — те, кто умер от хвори, те, кто в свое время принёс настолько ничтожный заработок, что хозяйка попросту вышвырнула их за негодностью в дешёвые бордели, а также те несколько счастливчиков, которые сумели уплатить свой долг и покинуть Есивара навсегда. Одно имя было обведено в алый круг. Миура, пропавшая девчонка. Госпожа Окада нахмурилась, вспомнив прошлые события, связанные с ней. Эти остолопы прочесали всю столицу в поисках девчонки, но так и не нашли её. Уму непостижимо, каким образом Миура вообще смогла сбежать, обойти расставленную по всей Ёсивара стражу, преодолеть ворота, где днём и ночью велась строжайшая проверка людей да повозок. Было ясно лишь одно: ей кто-то помог. Однако госпожа Окада не исключала и возможность того, что девчонка попросту покончила с собой. Они обыскали каждый клочок земли, но, кто знает, может, Миура лежала сейчас на дне реки да кормила собою хищных рыб. Хозяйка мельком взглянула на мерцающий огонёк свечи. Рыжее пламя беспокойно трепыхалось, дрожали похожие на ленты водорослей тени, медленно, зловеще подкрадываясь и тут же отступая. Вдруг в табачно-сандаловый аромат комнаты вплёлся запах, существование которого нельзя было объяснить ничем иным, кроме как разыгравшимся воображением. Чуждый, едва уловимый, иллюзорный запах речной тины. "Глупость. Какая же глупость..." Коротко мотнув головой, будто отгоняя наваждение, женщина вновь зарылась в бумаги. Следующим в золотом списке должников стоял Нобу. Из-за этого пьяницы приходилось постоянно пополнять запасы вина и саке, потому и не удивительно, что по мере пустеющего погреба рос долг проблемного мальчишки. Блуждающий по бумаге взгляд наконец остановился. Окада втянула в лёгкие дым, задумчиво покрутила в руке курительную трубку, а после небрежно стряхнула пепел прямо на иероглиф нужного ей имени. — Акио. Акио... Имя со значением "красота"— и кому только в голову пришла мысль назвать этого бледного, худощавого, нескладного мальчишку вот так? Разве он был красив? Хозяйка знала ответ на этот вопрос: да, только красота эта была какой-то другой, странной, искажённой. Не человек, а чья-то выдумка, призрак. Что-то во внешности Акио пугало госпожу Окада, было в нём что-то такое, что каждый раз вызывало внутреннюю дрожь. Она долго не могла понять, что именно... Что-то едва уловимое, на первый взгляд не цепляющее внимание, но что-то, что всё равно неосознанно замечаешь... Глаза. Уж больно глаза мальчишки напоминали... янтарь. Губы госпожи Окада сомкнулись плотной линией. Холодок коснулся позвоночника. Она слегка повела плечом. Не стоит отвлекаться. Напротив имени Акио было чёркано-перечёркано. Пятьсот рё. Изначальный долг мальчишки. Как же неоправданно дорого он им тогда обошелся. Окада, по натуре своей весьма дальновидная, в жизни не отдала бы такие деньги за ничего толком не умеющего, не смыслящего деревенщину, но в данной ситуации возымело вес давнее знакомство с одним торговцем и не закрытый перед ним должок. Так, по его просьбе, пришлось щедро потратиться на покупку Акио, однако же, на удивление, он быстро окупился: кто же мог подумать, что первым клиентом мальчишки станет господин Ямаки? Имевший наклонности садиста, мужчина всегда платил больше положенного, как бы возмещая будущий урон. Закономерностью также являлась прямая зависимость суммы, которую тот предлагал, от изощренности его последующих развлечений с кагэма. Хозяйка со злорадным удовлетворением посмотрела на следующую запись — прибавку к основному долгу Акио. Ещё пятьсот рё. Когда мальчишка решил избавиться от проблем, полоснув себе шею осколком, Окада поддалась такой ярости, что чуть самолично его не убила. Однако гнев отступил быстро. Ведь можно было использовать эту ситуацию, переиграть в свою пользу: всего-то стоило наплести чушь об испорченной репутации Дома, приврать насчет внушительной суммы за лекаря — и всё, Акио вынужден отрабатывать вдвое больше. А затем её Дом посетил Рэито Накано, и жалкий деревенский мальчишка превратился в большой денежный мешок. Невообразимо, сколько же золота он ей принёс! За двадцать лет существования этого заведения подобным успехом могла похвалиться одна лишь Эмику. "Как же много в этой жизни решает случай. Ещё вчера ты был смешан с грязью, а сегодня сам даймё "помогает тебе вернуть свободу"..." Госпожа Окада как-то горько ухмыльнулась. — И как же мне тебя отпустить, Акио?.. Отложив свиток в сторону, она отсутствующим взглядом уставилась в пустоту. Как ей теперь поступить? Конечно, будь Рэито Накано каким-нибудь самураем или купцом, женщина, не задумываясь о последствиях, сразу назвала бы цену за мальчишку, затребовала бы столько денег, чтобы у любого покупателя пропало всё желание купить... Но, увы, Рэито Накано не купец и не воин, он — даймё, а переходить дорогу второму человеку в Империи после сёгуната и самого Императора — предел безрассудства! Из груды бумаг хозяйка извлекла еще один свиток — наиболее важный в этот миг, посвященный лишь Акио и доходу, который он приносил. Раскрыв документ, вчиталась в безжизненные строки чисел. По правде же, не было в этом действе никакой нужды, она ведь и так всё знала. Лёгкая головная боль, появившаяся почти сразу после ухода господина Накано, вдруг резко усилилась, с каждым следующим ударом сердца всё нарастая и нарастая. Виски туго сдавило невидимым обручем. Женщина зажмурилась. Что ей делать?.. Рискнуть обмануть даймё? Потребовать выплату? — Проклятый мальчишка! Безнадёжность с накопившейся яростью неожиданно выплеснулись наружу: Окада растерзала документ в клочья. Бумага трещала под натиском внезапного безумия, крошилась, медленно оседая на татами. Вечные спутники хозяйки — огоньки трёх свечей — глядели на неё, молчаливо и осуждающе. Она тут же задула их, призывая спасительную черноту комнаты. Невозможно... Против власти даймё она пойти не сможет. Ей впервые придётся уступить и просто отпустить мальчишку. Тем более, что Акио давным-давно должен был стать свободным. Он полностью выплатил свой долг еще два месяца назад...

***

Вскоре Эмику принесла Акио второе письмо.

***

О выживании и материнстве... Мысли о разрушенной жизни тяжелым шагом преследовали её: от них невозможно было ни убежать, ни скрыться, ни хотя бы забыть на короткое мгновение, отвлечься. Теперь её реальность состояла из вечного голода, холода, запахов тухлой рыбы, прогнивших овощей, из грязи, лохмотьев и постоянного ощущения опасности. Сумирэ не знала покоя даже ночью: если и удавалось найти надёжный сухой ночлег, сон либо не шёл к ней, либо приходил в облике кошмаров. Днём эти самые кошмары становились явью. На первых порах девушке кое-как удавалось существовать не впроголодь. За кимоно, которое ей когда-то подарила госпожа Такахито, Сумирэ выручила чуть больше десяти рё — цена на шелковое одеяние была гораздо выше, однако в маленьком портовом городишке, где обосновалась девушка, никто за дороже всё равно не купил бы. Этих денег хватило на скромную комнатку в постоялом дворе. Несколько дней после, обретя крышу над головой и маломальскую уверенность в ближайшем будущем, девушка позволила себе слёзы. Плакала долго, сбрасывая вместе с солёными каплями весь отравляющий, удушающий её груз. А потом дала себе еще одну клятву: с этого дня не проронить более ни единой слезинки. В это же мгновение самый главный груз Сумирэ решил впервые оповестить её о своём присутствии. Ощутив шевеление под сердцем, девушка вдруг замерла, а затем с омерзением скривилась. Уже на следующее утро, когда еще рассветные лучи не обволокли собою мир, она стояла у гэнкана неприметного шаткого жилища старицы-повитухи. О ней и её секретном навыке "предотвращения роковых ошибок" Сумирэ узнала, расспросив немалое количество женщин. И теперь она падала перед старухой на колени, предлагая все деньги, которые у неё остались, умоляя о помощи. — Помоги! Избавь меня от него! Но повитуха лишь отрицательно качала головой. — Поздно. Дитя уже слишком сильно прижилось. Я не смогу тебе помочь. Поздно... Ничего теперь не исправить. Сумирэ оставалось лишь ждать. Девушка понимала: её монеты, вырученные за кимоно, скоро закончатся, и чтобы выжить, нужно было найти какой-нибудь способ заработать. Она не чуралась никакого дела, будь оно простое или сложное, лёгкое или тяжелое. Не искоренив, а лишь спрятав на время свою гордость поглубже, Сумирэ бралась за любую работу — искала на мелководье моллюсков и водоросли, стирала бельё, собирала хворост и продавала его. Девушка грела внутри образ будущего: когда-нибудь она вернёт то, что по праву принадлежит ей, когда-нибудь она будет купаться в славе, золоте и шелках, когда-нибудь... Ну а пока нежные руки бывшей майко, привыкшие к тонким струнам сямисэна и дорогим маслам, грубели от стирки, морщились от холодной воды, покрывались мозолями и занозами. Вскоре в портовый городок пришла зима, и Сумирэ больше не могла выполнять прежнюю работу. Живот рос, болела поясница, перетягивать хворост и мешки с моллюсками становилось всё труднее. К тому же мороз крепчал с каждым новым днём. На помощь Сумирэ пришёл хозяин постоялого двора, у которого девушка снимала комнату. — Одна из моих кухарок так не вовремя заболела, гостей кормить некому. А ты на сносях, деньги, поди, нужны. В окия девушку учили искусству гейши, а не кухарки, потому готовила она скверно. Однако всё же согласилась попробовать, ведь предложение действительно было хорошим — трудиться около горящего очага в сухом теплом помещении намного лучше, чем полоскать грязную одежду в ледяной реке. Училась Сумирэ быстро. Наблюдая за другими кухарками, пробуя и ошибаясь, девушке всё же удалось зацепиться за это место. И успехи её были настолько очевидны, что хозяин оставил Сумирэ работать на кухне даже после выздоровления прежней прислужницы. Он платил достаточно щедро: часть денег девушка тратила на нужды, другую — большую часть — откладывала про запас. Так Сумирэ пережила суровость зимы, холод и слякоть ранней весны. Она недоедала, недосыпала и тряслась над каждой заработанной монетой. А затем произошло нечто, в один миг разрушившее относительно безопасную реальность Сумирэ. Судьба вновь сыграла с девушкой злую шутку: задержавшись допоздна на кухне, чтобы сделать заготовки к завтрашнему дню, она услышала со стороны главного зала какие-то звуки, как ей показалось — чей-то плач. Ничего не подозревающая Сумирэ вышла посмотреть, что же это за шум, и к своему глубокому несчастью увидела то, что видеть не должна была — жену хозяина в руках чужого мужчины. Она не успела скрыться, не смогла даже шага назад сделать. Следующее мгновение стало стремительным и жестоким: искаженные ужасом лица обернулись, а затем — резкая боль в голове, и мир перевернулся. Мужчина с силой швырнул Сумирэ на татами, лишая даже надежды на бегство. — Что же теперь... — послышался сдавленный женский голос, почти плач. — Если он узнает... мне не жить. — Не узнает. Её любовник ловко вынул из-за пояса небольшой нож. Лезвие блеснуло в ночном свете. Сумирэ стиснула зубы, представив, насколько болезненной будет её смерть. И всё же встретила холодный взгляд своего убийцы молча, не давая ни малейшей возможности страху вырваться наружу. — Прошу тебя, не надо, не так, — уже во всю рыдающая женщина припала к мужчине, схватив того за руку, горячо шепча: — Пусть уйдёт. Пусть просто уйдёт. Какой-то миг гнетущей тишины — и сталь всё же вернулась в ножны. — Убирайся! Так Сумирэ вновь оказалась в бегах. Все свои сбережения она потратила на то, чтобы уехать из города — её несостоявшийся убийца недвусмысленно дал понять, что если ещё хоть раз он увидит девушку, ножик живо найдёт своё применение. На крестьянской телеге она добралась до маленького поселения, раскинувшегося у подножия горы Фудзи. И в ту же ночь, под грохотание грома и неистовый ливень, в старом полуразрушенном сарае Сумирэ родила ребёнка. В момент его рождения наступила тишина — умолк дождь, молчал и сам младенец. Затуманенным взором девушка глядела на деревянный потолок, боясь шелохнуться, прервать это прекрасное безмолвие. «Молчи. Молчи же...» С каждым новым ударом сердца росла надежда. Сумирэ даже успела почувствовать привкус облегчения. «Мертвый? Неужели, мертвый…» Но стоило этим мыслям вспыхнуть в её сознании, как тьму сарая разорвал тонкий, пронзительный детский крик. Сумирэ в отчаянии застонала. Ослабевшая, потерявшая немало крови, она закрыла глаза и провалилась в пустоту.