Ëсивара

Знает лишь время,

Сколько дорог мне пройти,

Чтоб достичь счастья.

Мацуо Басё

***

Для Сумирэ тот день прошёл в волнительном предвкушении. Она не находила себе места, буйным вихрем металась по окия: то заглянет в музыкальный зал, чтобы послушать игру сямисэна, то выйдет в сад к пруду покормить рыбок. Вечером она должна была выступить в стенах "Зимней сакуры". Сцена этого чайного домика видела девушку не впервые, и всё же Сумирэ беспокоилась: наставница сказала, что сегодня в "Сакуре" соберутся все самые влиятельные люди Хэйан-кё, потому её выступление обязано быть идеальным. — Гляди, Сумирэ, — поучала наставница, — гейша зарабатывает себе репутацию ещё с ученичества. Сумирэ была лучшей ученицей окия. Годы упорных тренировок — с самого раннего детства — принесли свои плоды: ещё не дебютировав как гейша, она уже была вполне узнаваемой. Девушка работала в чайных домах, её звали на многие церемонии, где она вместе со своей наставницей развлекала гостей отвлеченными светскими беседами, танцами и пением. К своим выступлениям Сумирэ всегда подходила с огромной ответственностью, ведь каждый такой выход в свет определял её будущую жизнь: девушку узнавали, о ней говорили, её желали. Многие мужчины хотели видеть Сумирэ подле себя — красивую, образованную, талантливую. Однако она была будущей гейшей, а быть гейшей значило никому не принадлежать. Наставница часто повторяла: — Гейша — это стихия. Буйная, завораживающая, пленяющая, но свободная. Мы — вольный ветер, убегающая сквозь пальцы вода, летящая птица. Гейша — не жена. Наша жизнь принадлежит искусству и никогда — мужчине. Нам подвластны чувства, но любить мы не должны. Искусные обольстительницы, но не любовницы — таков был удел настоящих гейш, и Сумирэ, по правде, никогда не задумывалась об этой несправедливости. Она росла в окружении строгих наставниц, вся жизнь девушки водоворотом крутилась вокруг суровых правил и тяжёлого обучения. Всё это Сумирэ нравилось: тернистый путь медленно, но верно вёл её к заветной славе. Юная майко была уверена: в будущем она станет самой прославленной гейшей, нею будет восхищаться вся империя, и когда-нибудь сам император пригласит её выступить в стенах своего дворца... Сумирэ не заботили те лишения, с которыми в своей работе сталкивались гейши. Ей не нужен был муж, ей не нужна была любовь. Известность, всеобщее обожание и богатство — всё, о чём грезила девушка. Однако сегодняшнее выступление в "Зимней сакуре" должно было стать переломным в судьбе юной майко, о чем она, конечно же, ещё даже не подозревала. В данный момент все думы девушки были об одном: как не сбиться с ритма, уловить мелодию, раствориться в ней, словом, сделать всё, чтобы на устах благородных гостей этим вечером восторженно звучало одно лишь только её имя. Вскоре солнце побледнело, растаяв, и на небосводе показались первые звёздные огоньки. Близился час её выступления. Сумирэ надела новое кимоно — подарок госпожи Такахито; за этим одеянием наставница ездила далеко за пределы Хэйан-кё, а всё лишь для того, чтобы подопечная её блистала ярче любой самой яркой звезды. Прислужницы сделали Сумирэ высокую причёску, набелили лицо, нарумянили щеки, и вот, ещё несколько часов приготовлений — и очаровательная майко уже стоит на сцене, окружённая восхищёнными, почти осязаемыми взглядами. Полилась тягучая сладкая музыка, и с её звучанием сомнения и страхи, мучившие Сумирэ весь день, отступили. Девушка взмахнула рукавами, грациозно закружилась в танце, будто подхваченная неведомой силой. В её движениях было всё — полет мотыльков, свежесть утренней росы, шелест качающегося на ветру бамбука, целая жизнь. Зрители наблюдали с замиранием сердца, а когда танец подошёл к своему концу, громкие овации затопили главную залу чайного домика. Сумирэ благодарно кланялась, ликовала от восторга, не замечая, что за ней всё это время неотрывно и по-особенному наблюдали, не слыша, как сидевший за дальним от сцены столиком мужчина что-то расспрашивал у госпожи Такахито. После танца Сумирэ спела пару песен, и по завершении выступления к ней подошла сияющая в улыбке наставница. — Ты была восхитительна, девочка моя. Не так хороша, как я, разумеется, но тоже неплохо. Госпожа Такахито рассказала, что искусство Сумирэ понравилось одному очень влиятельному человеку, который выразил желание познакомиться с девушкой, если она, конечно, пожелает того же. — Не упрямься, Сумирэ. Любой хорошей гейше нужен покровитель. И чем он богаче и влиятельнее, тем проще будет тебе. У меня тоже есть данна, и без него, скажу я тебе, мне пришлось бы очень не сладко. Сумирэ знала, кто такие данна. Высокопоставленные мужчины при деньгах порой брали гейш под своё покровительство. Они оплачивали все её нужды, налаживали связи, договаривались о её выступлениях, способствуя росту известности гейши. Она же взамен проводила большую часть рабочего времени со своим покровителем. Как говорила госпожа Такахито: — Мужчины по природе своей весьма самодовольны, чванливы. Они как павлины, красующиеся своими перьями друг перед дружкой. В мужском кругу им важно хвастать своим статусом, деньгами, достижениями. Для их хрупкого себялюбия просто необходима уверенность в том, что они хоть в чем-то лучше других. И мы, гейши, в этом им очень помогаем. Наше искусство предназначено не для всех, мы не можем вступать в связь с мужчинами, однако лишь для избранных — тех, кто может позволить себе взять нас под своё покровительство — мы становимся неким трофеем. Мы дарим им своё общение, и мужчины — слабые существа — чувствуют свою важность, потому как быть данной — верх репутации в их хлипком мужском мире. Недолго пришлось наставнице уговаривать Сумирэ: лишь поразмыслив о том, что с покровителем за спиной она действительно добьется высот значительнее, чем без него, девушка направилась к столику, где её с нетерпением ждал некий господин. Госпожа Такахито представила их друг другу, и с лёгкой улыбки девушки да вежливого кивка мужчины началось их крепкое общение длиною в неизвестность, общение, которому суждено было завершиться верной погибелью для них обоих... Господин Кихиро оказался владельцем шелковой мануфактуры. Взрослый воспитанный мужчина своими манерами, красивыми словами и ненавязчивыми ухаживаниями удивительно быстро смог добиться расположения Сумирэ. Он был богат. Он был баснословно богат. Девушка понимала, насколько удачным поворотом судьбы оказалось их знакомство. Господин Кихиро казался очарованным нею, она же видела в нём прекрасную возможность осуществления всех своих желаний. "Уже совсем скоро, — думала Сумирэ, — близка ночь, когда я пройду посвящение и стану настоящей гейшей". Эта мысль была первостепенной, эта мечта, пленившая девушку ещё в раннем возрасте, теперь витала в воздухе в скором ожидании осуществиться. Сумирэ продолжала общение с господином Кихиро. Она не скрывала своего истинного отношения к нему, их связь с самого начала строилась на взаимной выгоде. Один раз Сумирэ открыто заявила господину Кихиро, что рассматривает его в качестве своего данны. Смелое для её положения заявление могло вызвать гнев у любого, ведь, согласно правилам, лишь мужчина решал, хочет ли он быть покровителем будущей гейши или нет. Однако господин Кихиро тогда лишь звонко рассмеялся, а на следующий день просил у хозяйки окия, где воспитывалась Сумирэ, позволения стать данной для будущей гейши. Действия господина Кихиро походили на поклонения. Майко ощущала себя богиней рядом с этим мужчиной, и всё чаще такие несвойственные назойливые мысли о нём вихрем кружились в голове девушки, не давая ни покоя, ни хотя бы передышки. Время шло, продолжались их невинные встречи, и в душе юной майко постепенно начали происходить перемены. Она и не сразу поняла их суть, лишь когда стала замечать беспокойство и стеснение при общении с господином Кихиро, раннее за собой не наблюдаемые, осознала, что влюбилась. И это осознание, прогремевшее как гром среди ясного неба, стало настоящей катастрофой. Сумирэ металась в мучительных сомнениях, тщетно стараясь убедить себя, что чувства её — всего лишь ошибка. Не могла она влюбиться, она не способна на это, любовь к искусству гейш и славе — единственное значимое для девушки чувство. Но сердце, будто сговорившееся против неё, болело и тосковало по одному-единственному... Тогда-то Сумирэ впервые задумалась о несправедливости, с которой сталкиваются гейши. "Ну почему нам нельзя заключать брак?! Почему, чтобы блистать в лучах славы и богатства, нам необходимо принести в жертву свои чувства?..." Однажды, разбитая и опустошённая, она осмелилась задать этот вопрос госпоже Такахито. Женщина, со свойственной ей мудростью опытной гейши, не стала глумиться над юной майко, не стала допрашивать её о причинах таких вопросов. Она лишь взглянула на неё с жалостью и выцветшим голосом произнесла: — Потому что таковы правила, Сумирэ. И ты это знаешь. Никто не запрещает тебе заключать брак и заводить семью, но... Майко положила голову на колени наставницы и, спрятав лицо в складах её кимоно, горько зарыдала. —...мне придётся прекратить работу гейши и навсегда покинуть окия... — Увы, — госпожа Такахито гладила её по волосам, стараясь успокоить, — но такова наша плата. Обольстительницы, но не любовницы, не жены... — грустная задумчивость скользнула в голосе женщины, и Сумирэ вдруг поняла, что наставнице знакома горечь её слёз. — Вы тоже любили? — Все мы любим, девочка моя...Каждая гейша рано или поздно с этим сталкивается. Вопрос лишь в том, сможешь ли ты пожертвовать своей любовью и идти дальше? Сумирэ с горячностью воскликнула: — А если я не хочу жертвовать?! Не хочу выбирать?! Можно ведь нарушить правило... — Нет, Сумирэ! — грозно оборвала её наставница. — Даже думать не смей об этом. Если узнаю, что спишь с клиентами, собственными руками удушу, слышишь меня? Гнев, овладевший госпожой Такахито, растаял сразу же. Она крепко обняла свою подопечную и проговорила ей на ухо: — Близится твоё совершеннолетие. Это значит, что обучение скоро подойдёт к концу, и ты станешь гейшей. Но ты ведь знаешь, Сумирэ, что для этого тебе нужно будет пройти мидзуагэ. — Я думала... — майко вытерла влажные от слез щеки, — я надеялась, что господин Кихиро согласится... Обряд мидзуагэ являлся важной частью инициации гейш. Все обучающиеся в окия знали, что по достижении своего совершеннолетия майко должна была пройти церемонию лишения невинности. Этот ритуал, как рассказывали наставницы, представлял собой этап взросления, переход из ученицы в гейшу, из девушки в женщину. — Он не откажется, — госпожа Такахито тяжело вздохнула. — По всем правилам я не должна тебе этого говорить, но мне больно видеть твои слезы. Мидзуагэ — твоя единственная возможность познать любовь своего любимого. Всего на одну ночь, Сумирэ. И после — никаких отношений с мужчинами. Помни, что мы не ойран. Мы гейши. Пообещай мне, что не оступишься. На том их беседа тогда и закончилась. Ту ночь Сумирэ тихо проплакала в ладошку, а когда рассвет ознаменовал собою новый день, горя на её лице уже никто не видел. Майко вновь вела себя как прежде — спокойно и рассудительно — и никто в окия, даже госпожа Такахито, знающая девушку с самого раннего детства, не заподозрили её намерений. Она не сдержала своего обещания. Не послушала наставницу. Добровольно шагнула в обрыв, утонула в поцелуях своего любимого мужчины, не дождавшись ни совершеннолетия, ни исполнения мидзуагэ. Их роковая связь крепла с каждой новой встречей. Лёжа под звёздами в жарких объятиях господина Кихиро, Сумирэ ликовала: она обыграла эту коварную судьбу, выбрала не выбирать. У неё будет всё: известность гейши, поклонение, богатство. У неё будет любовь. Им удавалось сохранять секретность своих отношений. Сумирэ продолжала ходить по чайным домикам, порхать и петь на сценах, посвящая каждое выступление любимому мужчине, всякий раз принимая шумные овации за своё искусство. Господин Кихиро задаривал её подарками, они проводили вечера вместе, прогуливаясь под цветущими деревьями, и в высшем обществе уже ни для кого не было тайной, кто станет покровителем будущей гейши. А время неукротимо бежало, и Сумирэ казалось, что чувства её к господину Кихиро с каждым новым днём становятся всё пыльче, пронзительнее. Порочный клубок плелся, запутывался, и девушка упустила тот момент своей разительной перемены, когда чаша весов окончательно склонилась в пользу любимого. Она поняла, что готова принести жертву на алтарь: поступиться работой гейши — своей самой великой мечтой —ради мужчины. И это осознание пришло к Сумирэ ровно в тот миг, когда она узнала, что носит под сердцем их дитя. Эта новость не принесла девушке ни ужаса, ни каких-либо сомнений, лишь небольшое неудобство — ведь, живя в окия, нужно было скрывать округлившийся живот, благо, под несколькими слоями плотного кимоно его было не разглядеть. С огромным нетерпением Сумирэ ожидала новой встречи с любимым. Майко во всей красе представляла, как обрадуется господин Кихиро её известию, как прижмёт к своей груди и больше никогда не отпустит. Она уйдёт из окия, станет его женой. У неё будет настоящая семья, и никакая всеобщая известность не заменит ей тепла объятий любимого мужчины. Только вот... Сумирэ слишком поздно поняла, что оступилась. Её стремительный полёт закончился плачевно. На лице мужчины девушка не увидела радости. Он взял её за руку — руки его дрожали — и в кричащем молчании лишь отрицательно покачал головой... На следующий день он не пришёл к девушке. Через день, два, три — тоже. А на четвёртый Сумирэ перестала его ждать. Её мир безвозвратно рухнул в черноту, образовав огромную, бездонную пропасть. Девушка не пролила ни единой слезинки. Даже не из-за гордости — в груди зияла пустота. В одночасье единственно верным решением показалось пойти на реку, утопиться, положить конец своим страданиям. И ведь она действительно решилась. Войдя по пояс в ледяную воду, долго смотрела на отражение — смотрела и проклинала вечер, который когда-то свёл её со своим губителем. По ту сторону водной глади на майко глядела презренная, гадкая, жалкая девица, отдавшая всё, угробившая всю свою жизнь ради... мужчины. Недалеко от Сумирэ проплывали на лодке рыбаки, которые не дали майко свершить задуманное. Она помнила лишь то, как её вытащили из воды, словно котёнка за шкирку. Холод, дрожь, запах речной тины, испуганные хриплые голоса рыбаков, а ещё огонь трёх фонарей, которыми мужчины светили прямо ей в лицо, чтобы убедиться, что девушка жива. Эти три фонаря, будто путеводные звёзды, вывели Сумирэ из полумёртвого состояния: они стали первым, что она увидела, когда очнулась. Сумирэ вернулась в окия лишь за своими вещами. Она понимала, что теперь путь гейши для неё навсегда закрыт, а потому не стала ждать, пока всем будет очевидна её беременность. Хозяйка окия изгнала бы девушку с позором, и гордая Сумирэ, собрав в узелок всё, что могла с собой унести, покинула стены уже давно ставшего ей родным дома, ни с кем не простившись. Чувство пустоты в ту ночь сменилось отчаянной жаждой жизни. Под ледяными равнодушными к мирским делам звёздами девушка принесла клятву: всеми силами вернуть то, что она по своей же глупости утратила. Она бежала по пыльному тракту прочь из Хэйан-кё, не разбирая дороги. Стылый ветер бил по лицу, пронизывал до костей, но сердце грела одна-единственная мысль: "Меня еще ждёт известность. Будет богатство. Признание. Но никогда... Сумирэ остановилась. На совсем короткое мгновение дотронулась до своего живота, тут же с презрением скривившись и убрав руку. ...никогда и никому больше я не подарю своей любви..."

***

Сизая дымка погасшей свечи медленно поднималась вверх. Акио перевёл взгляд с неё на письмо, которое всё ещё держал в руках. По правде говоря, оно не внесло ни капли ясности в слова Эмику, лишь породило собою десяток новых вопросов. Кто такая Сумирэ? Как в итоге сложилась её судьба? Виделись ли они с господином Кихиро вновь? И как эта история связана с самой Эмику?.. В неутолимом порыве любопытства Акио уже хотел было бежать за ушедшей девушкой, выпытывать у неё ответы и продолжение истории, однако в тот же миг зашумели створки фусума, и в комнату вошёл Рэито. Пытливость Акио разом утихомирилась. Он отбросил в сторону письмо, мгновенно ставшее ненужным, неинтересным, и с разбега кинулся Рэито на шею. — Задушишь, Аки, — хрипло засмеялся мужчина и крепко прижал к себе своё сокровище, — выныривай из своих книг, мы кое-куда идём.

***

Рэито привёл его в городские сады. На пруду их ждала лодка, покачивающаяся на лёгких волнах. Акио вспомнил, как они уже были здесь — ещё весной, когда убегали от негодующего торговца со специями. Тёплые воспоминания обволокли нежностью и светлой грустью: всё это казалось сном, и Акио больше всего на свете хотел затеряться в нём, никогда не просыпаться. Они плыли по воде, наслаждаясь друг другом. Всё этой ночью было посвящено лишь им: и царственная луна, бросающая синеватые блики на густые кроны деревьев, и серебристые звёзды-жемчуга, рассыпанные по тёмному полотну, и мелкая рябь воды, и звучное пение цикад. Весь мир был у их ног, всё цвело любовью, нежностью, волшебством. Они давно перешагнули тот этап, когда тишина приносила им неловкость. Словно два заблудших огонька спустя тысячелетия одиночества во мраке, наконец, нашли друг друга, и их чувства не нуждались в словесном воплощении. Молчание было уютным. Рэито размеренно грёб вёслами, Акио собирал букет из лотосов. Но вдруг это тихое умиротворение сбил тяжёлый вздох мужчины. — Что такое? — юноша, мигом прервавшись от своего занятия, внимательно вгляделся в лицо Рэито. — Всё хорошо, сокровище. Он улыбнулся в подтверждение своих слов, и вроде бы ни голос его, ни выражение лица не выказали ничего, о чем стоило бы волноваться, но всё же Акио слегка напрягла эта еле заметная перемена в поведении мужчины. Парень решил, что пока ничего не будет выпытывать, однако теперь стал пристально следить за Рэито, и спустя несколько мгновений убедился, что его подозрения небеспочвенны. Рэито действительно вёл себя странно, не как обычно. Всегда расслабленный, спокойный, сейчас он будто играл, старался казаться увереннее, чем есть на самом деле. Взгляд мужчины бегал из стороны в сторону, напряженные губы сжались в тонкую полоску, да он сам походил на натянутую до предела струну. Очевидно Рэито что-то беспокоило. Они подплыли к небольшому водопаду, поросшему густыми цветущими кустарниками. Ветви плакучей ивы скрывали это место от посторонних глаз. В воздухе парил нежный аромат лилий. Несмотря на то, что у них не был зажжен фонарь, света вокруг хватало: повсюду летали яркие светлячки. — Как тебе здесь? Акио недоверчиво покосился на Рэито. "Что же ты скрываешь?.."— думалось ему. Тем не менее, юноша честно ответил на вопрос: — Нравится. — Прекрасно, — какая-то уж больно нервная улыбка получилась у мужчины, он заметно засуетился, рука скользнула в складки кимоно. — Рэито, что происходит? — не выдержал Акио. — Ты в порядке? — Да. Да-да, Аки, все хорошо. — Что-то непохоже... Рэито понимающе кивнул, медленно выдохнул, и вновь на его лице засветилась нежная, будто успокаивающая улыбка. — Признаться, я немного волнуюсь. Ладно, — мужчина раздраженно закатил глаза, — сильно волнуюсь. Хотя сам не ожидал от себя такого... Мне нужно кое-что тебе сказать. И я не знаю, как ты отреагируешь. У Акио гулко застучало сердце. Отчего-то отнюдь не хорошие мысли полезли в голову. Страх неприятным осадком засел где-то в глубине души. Юноша боялся услышать слова прощания... Вдруг Рэито хочет сказать ему о том, что уезжает навсегда?.. Он ему надоел, и теперь мужчина уходит... Учитывая то, что Рэито в последнее время всё чаще уезжал по своим делам и всё чаще задерживался на пути к нему, такая мысль не казалась Акио чем-то нереалистичным. Вероятно, перед дайме вновь стал выбор, и выбор этот будет в пользу... — Акио... — неожиданно серьёзным голосом начал Рэито, — не знаю, как правильнее будет сказать тебе об этом. Юноша внутренне задрожал. Во рту пересохло, ему вдруг захотелось убежать прочь, чтобы не слышать того, чего он ожидал услышать. Хотя внешне он оставался спокоен — Акио будто оброс на вид прочной чешуей и даже не почувствовал, когда Рэито взял его за руку. — Когда я впервые тебя увидел, ты показался мне...словно мёртвым, понимаешь, надломленным. Меня поразило тогда, с какой вселенской болью в глазах ты глядел на мир вокруг, и, конечно же, я понимаю, — пальцами мужчина невесомо прикоснулся к старому шраму на шее Акио, — сколько ужасов принёс тебе этот мир. Время шло, и ты всё больше раскрывался для меня. Ты начал мне доверять. Я никогда не забуду, какой восторг испытал, когда ты с таким трепетом рассказывал о своей мечте, о своём детстве... В конце концов, ты исцелил меня. Пробудил во мне все самые светлые чувства, а ведь до встречи с тобой я был уверен, что навсегда забыл, что значит "чувствовать". — Он, ощутив, как задрожали руки Акио от этих слов, сильнее сжал их в своих, притянул к губам и оставил на коже лёгкий поцелуй. — Акио, сокровище моё... Я полюбил тебя. Мне хотелось бы сделать тебя самым счастливым, я хочу защищать тебя от всех ужасов этого мира... Рэито вдруг отпустил его руки, и, пока Акио с открытым ртом и красными от еле сдерживаемых слез глазами пытался осмыслить сказанное, достал кое-что из кармана своего кимоно. Что-то маленькое, спрятанное в кулаке. — Я хочу стать твоей силой в моменты бессилия. Хочу любить тебя больше жизни. Как свободного. Гордого. Как равного. Мужчина разжал кулак, и на ладони его в лучах звездного света заблестело кольцо с переливчатым фиолетовым камнем — перстенек, похожий на фамильное кольцо самого Рэито, на внутренней стороне которого было выгравировано имя Акио, а рядом — четырёхлистный ирис — герб клана Накано. — Скажи, Акио, ты согласен?.. Чистая надежда прозвучала в голосе мужчины, и это стало последней каплей для Акио. По щекам ручьем полились слезы. — Родной... — только и смог прошептать парень и вместо ответа бросился в объятия мужчины. Их поцелуй получился страстным, почти злым. Вокруг них кипела жизнь — стрекотали цикады, шумел водопад, небеса озарила россыпь фейерверков — но они перестали видеть что бы то ни было. Лишь искали друг друга. Не умеющий говорить о своих чувствах, Акио хотел показать свою любовь к Рэито, высказать сильнее, чем вообще можно было выразить словами. И мужчина понимал его. Не требуя больше никаких слов, он обнял своё сокровище и с горячими слезами на глазах порывисто проговорил: — Я рад. Я так рад. Спасибо, спасибо... ...благодаря то ли Акио, то ли судьбу, свёвшую их вместе...