Нежданно-негаданно

Иисус Навин заставляет остановиться солнце и луну. Насколько правильно ему было просить именно самые светила остановиться, а не обращаться к Господу, Богу Авраама, Исаака и Иакова, его отцов? Сделай это кто-нибудь иной, например, Соломон или иные потомки Давида до Вавилонского пленения, — окромя тех восьмерых, которые были верны Господу, — это назвали бы идолопоклонством; но Иисус, сын Навин, много более остальных, кто жил и будет жить, знает о том, чьей рукою творятся чудеса — всё же он преемник Моисея, как и Халев способный застать осушение вод Чермного моря величайшим пророком Израиля. Более того, Иисус Навин, обращаясь к светилам, показывает себя колдуном — а Священное Писание даёт чётко понять, как следует поступать с колдунами, кудесниками и иными, кто пользуется Божьим Попущением для совершения магии. Да, ведь верно, что авторами "Молота ведьм" колдовство было определено изменением в пространстве небесных светил, что вызывает соответствующее изменение формы на земле. Но это другое. Если бы авторы сего трактата встретились с Иисусом Навином, они бы не стали сколько-нибудь сомневаться в праведности преемника Моисея. Это, конечно, показывает их не в лучшем свете, если бы они в самом деле занимались раболепием перед ним. Итак, Иисус Навин, которого мы знаем, что он может быть идолопоклонником и колдуном, является одним из святейших людей — даже умер он в Земле Ханаанской, чего не был удостоен Моисей. Хотя бы похоронить его могли в земле, которую Господь обещал Аврааму, Исааку и Иакову; но как-то так вышло, что Иосиф, чьи действия повлекли за собой пленение в Египте израильтян, удостоился быть похоронённым в Обещанной земле, а Моисей, величайший пророк Израиля, величайший его предводитель, подобных которому по близости с Богом не было больше у Иакова, нет. Утешающий приз — быть ближе к своей семье. По ту сторону Иордана он покоится теперь вместе с Мириам и Аароном, хотя и отношения семейства сего не были идеальными. Жена Моисея его семье не нравилась, Аарон не воспитал Надава и Авиуда, как следует; не стоит забывать и о золотом тельце, которого Аарон без зазрений совести сотворил для израильтян, когда те были потеряны и напуганы долгим отсутствием Моисея, человека, который вывел их из земли Египетской. Корень, произращающий яд и полынь, очень даже может быть праведен — всё зависит от того, как на то посмотреть. От точки зрения зависит абсурдно много, и это вгоняет в фрустрацию время от времени. Истина одна, и тем она сложнее, что повсюду, какие бы странные и противоречащие формы она ни обретала. Знать истину — дело в самом деле требующее нечеловеческих усилий, можно даже сказать божественных. На то Бог Всеведущ — и хотя под этим чаще имеется в виду осведомлённость Его обо всех грехах, которые можно спрятать от людей, но не от Господа, столько же можно рассматривать это, как знание этой одной истины некоторого, которое вызывает явление, дающее созерцателю одну из форм знания. Барнет на примере Олимпийских игр выделяет три типа людей: торгующие, участвующие и созерцающие. Последние — каста высшая; вряд ли с тем согласится Олимпийский чемпион, выигрывающий уже пятый год кряду, или завзятый торгаш, только что продавший которую-нибудь веточку под видом знака милетского бога, однако одинокий наблюдатель, сим занимающийся единственно от нечего делать, может утешить себя тем, что ошую сидит какой-нибудь философ, занимающийся совершенно тем же и привлекающий тем самым восхищение прохожих. Быстро обнаруживается проблема: к наблюдателю не прислушиваются. Он знает это явление больше всех, будучи менее остальных в него вовлечённым. Это фундаментальное условие влечёт за собой терзающую проблему созерцания — невозможность поделиться результатом. Бог Всеведущ и Всемогущ — это суть комбинация, которая в бурной теологической реакции с выделением тепла, поджигающего куст, но его не сжигающего, выделяет божественность. Бог созерцает. Бог обрушивает камни на аморреев и останавливает солнце и луну для Иисуса Навина. Эмити не с кем обняться. Она никогда не обнимала подушки, игрушки; да, потому что подушка не может любить, более — не сможет обожать, ждать, любить. Зависеть. Эмити обожала то, как Луз зависима от неё. И она поддерживала это состояние, ненароком замечая, что психически она сильнее Луз. Регулярно, как бы между делом, хотя иногда и с вящим усердием — Луз убеждалась в этом всё более, ведь она доверяла Эмити. Знала, что Эмити права. Подушка не может доверять. От Эмити никто не зависит, но она преобразует эту нелицеприятную мысль в «Эмити не с кем обняться». Наверное, она была другой тогда; может, ей пора возвращать зелёный цвет своих волос. Старые воспоминания поглощены плесенью, и фиолетовая амброзия выцветает из нитей её прошлого. Гитара соседа. Она начинает звучать, как обычно, во время, когда солнце остаётся на другой стороне мира; одну из редких ночей, когда луну хорошо видно, Эмити не может провести в спокойствии из-за музыки. Голова трещит, звуки смываются в неразборчивое пятно. Из синтезатора — мото пэрпэтуо. Гитара в Drop C берёт запредельно высокие ноты, исполняя мотет Перголези для контральто — Эмити становится немного жалко певицу, но потом она вспоминает, что певица вовсе и не певица, а певец. Она пытается вспомнить, откуда это знает. Вспоминать больно. Она не пытается вспомнить. Она ничего не вспоминает; жидкость шипит и почти разливается, но Эмити так привычна к открытию бутылок сильногазированного, что это скоро станет безусловным рефлексом. Наверное, это и было им, учитывая, как с этим справляются Эмира и Эдрик. Ей хочется лежать на полу. Просто так. Так было часто, когда они только познакомились с Луз. Эмити резала себя, как никогда прежде, она сходила с ума, — как же всё это было неправильно! — она молилась яростнее и увядала быстрее, чем когда-либо. Потому что думала, что это невзаимно. Что Луз не любит её. Что Эмити не любят. Эмити страдала, а Носеда не видела того, и, хотя это и было закономерным, от того было ещё больнее. Эмити, всегда получающая внимания столько, сколько ей было необходимо, и больше, боролась за каждую крупицу сего, исходящего из Луз, которой всегда было очень необходимо рассказать о том, насколько же красивая девушка попалась ей на пути и как же она рада встрече с иной красивой девушкой. Эмити помогала ей, как могла, закапывая себя всё глубже и глубже. А потом — это взаимно. Луз её любит. Эмити любят. И всё внезапно стала хорошо, в самое мгновение, когда сии слова отошли от рта Луз. И пускай Эмити почувствовала это несколько позже, именно тогда всё в самом деле стало чудесно. Она помнит их радостные, светлые лица, их искренние улыбки, их, счастливых и любящих, а потом... А потом... Эмити смотрит на себя в зеркало. У неё ещё фиолетовые волосы, как тогда. Она вся, как тогда, только не такая счастливая. Ей кажется, что она плачет — но это всё же было и во время, проводимое с Луз. Всё не меняется настолько. Особливо в её возрасте и особливо — по таким на самом деле пустяковым поводам. Что в самом деле произошло? И происходило ли тогда что-нибудь большее, чем сейчас? Сколько разнится пустота любовная от пустоты с иным генезисом? Не то, чтобы ей в самом деле нужно было о таком размышлять. Эмити Блайт знает всё, даже то, что знать невозможно. Она Эмити, она знает. Ей определенно не помешает зелёный цвет. Три этажа спустя, по преодолению их в дороге книзу, она обнаруживает неприятный сюрприз: холодный ветер и летний ливень, внезапно пришедший и закрывший ещё недавно сиявшую луну, не только что не облегчает её страданий, но даже усиливает их. Свежесть пропадает где-то за холодом, который бьёт в голову не слабее звука и возможной болезни. Эмити осенила бы себя крёстным знамением, если бы не росла в поместье Блайтов. И надеется она о здравии молча и недвижно. Она идёт к бару. Ей хочется чего-нибудь выпить. Обычно это помогает. Она не хочет спать, но и продуктивно провести эту ночь иначе не выйдет. Выпить сколько-нибудь, что будет для весёлости и чего не хватит для помутнения рассудка. Ей ещё учиться, очень много учиться и заучивать. В баре она встречает Марка, Джули и кого-то ещё, кто сидит за дальним столиком. Она определённо рада отсутствию Боши и определённо ненавидит Марка. — Эмити, здравствуй! — Марк, однако же, рад её видеть, неиронично улыбается и даже приглашает её к себе. Она слишком устала, чтобы отказывать, и устала столько же и для того, чтобы сидеть с ним, но всё же присоединяется к нему. Джули наливает ей что-то, что она обычно здесь пьёт. — Выглядишь неважно. — Может, приболела. Не знаю. Как там Боша? Была здесь? — Сегодня нет. И не думаю, что будет, — Джули выглядит немного расстроенной. Она накручивает свои рыжие пряди, смотря куда-то в сторону окна, за которым огнь поядающий черноты, за которым не видно света и капель дождя. Только звуки капель и дух их присутствия, который есть тревога. Ещё с юности мира и вяще — с юности жизни и человечества. Наверное, летом не должно быть таких дождей. С юности мира. — Это что у тебя? — Это... — Эмити никогда не усмехалась столько же саркастично. — Вишнёвый сидр. — Попса какая-то. Мне всегда больше яблочный нравился, — интересно, какой сидр нынче пьют в Аркадии? — это правильнее, я так считаю. — А не правильнее бы было вовсе не пить? — не то, чтобы Эмити в самом деле сильно нравится этот сидр. Просто ей некуда больше идти. — Вино глумливо, сикера буйна, разве нет? — Я как будто пью. — Что это у тебя в руке? — Я пью. — Удивительно. Эмити не сожалеет о том, что она не говорит с обретающимися в баре, вовсе нет; абсолютно, истинно нет, и непривычна ей лишь эта тишина. Абсолютно и истинно также, что и не сожалеет она о своей причастности к этой неукоснительной благой тишине. Она открывает вторую бутылку. Шипит. — Так вот, о чём это мы, — Марк встаёт. Чтобы пожестикулировать, но на самом деле чтобы быть заметным той молчаливой посетительнице, которая так и не говорит ничего с самого момента, как Эмити появилась здесь. — а мы о том, что Фома Аквинский определяет всемогущество, как обладание всеми способностями. Из сего следует, что Бог не сможет создать камень, который не сможет поднять — при том это прямо следует из всемогущества, а не противоречит ему, ведь способность поднять камень есть условие наличия всемогущества. — Круто, — Джули в самом деле заинтересована, но не настолько, чтобы поддерживать разговор, и Марк, едва прекращая махать руками, обнаруживает себя в уязвлённом положении перед молчаливой посетительницей, — ага. — Закономерно было бы поговорить и о стремени, великом изобретении, которое позволило кочевым племенам наводить ужас на мир в его юности, — это не юность мира. Это юность цивилизации. — хотя бы и казалось то несвязанным. Ведь верно, что у римлян стремян не было, так? Эмити выходит из бара. Лекция о древнем мире совсем не впечатлила её, особливо из-за Марка, который отчаянно пытался привлечь внимание гостьи и которому отчаянно то не удалось. По тому, как он вовсе отчаялся, Эмити вскоре ушла — и ныне стоит поодаль и ошую от входа, прежде чем направиться домой. — Бред, — та самая незнакомка выходит вслед за ней, — он в курсе, сколько ошибок допустил и насколько же несвязно рассказывал о том, что рассказывал? — Ага. — Но ты его мощно поправила, это да, — незнакомка улыбается. И становится не незнакомкой, произнося: — я, кстати, Юлия. Нас не представили. — Имя прямо из наречия квиритов. — Актуально, а? — Я бы предпочла не поддерживать эту тему, — Эмити отталкивается от стены и начинает путь до дома. Юлия к ней, конечно, присоединяется. — Далеко живёшь? — Нет. В том доме, — Эмити простирает руку в сторону земли, в которой стоит её дом, который она не строила, пожиная плоды, которых не сажала, беря оливки из чужих садов и сцеживая виноград из виноградников, которых не знали отцы её и которых она не знала прежде сего. — Недалеко, кстати. — Ага. — А Боша? — Что с Бошей? — Насколько тебе жаль, что её не было? Сии есть слова, которые кончились их знакомством и увлечением. Она понравилась Эмити тем, что была умна, и остра, и талантлива весьма, и была, сколько нужно, эмпатична и более всего, что названо было, чувствительна — и то последнее, что значит ранимость и что Эмити никак не может признать тем, что ей в людях нравится. Может, ей нужно вернуть зелёный цвет. Фиолетовые нити амброзии выцветают из неё, хотя самая амброзия остаётся — ей лишь нужно придать новый цвет, вернуть тот, что был прежде и будет много дольше нынешнего. Эмити не становится сколько-нибудь хуже: она фиксированная точка в пространстве и времени, которая, однажды забираясь на вершину, идёт единственно выше. Меняется всё остальное. И Юлия, которая хороша, и хороша весьма, не останавливает, как то делала прежде Луз, солнце и луну.