Нежданно-негаданно

Боше двадцать два года, но ей кажется, что большая часть жизни уже позади. Минеральная ванна, ароматизированные свечи, бокал шардоне — рекреационный период, о котором мечтают многие и который не приносит ей прежнего покоя. Она пытается расслабиться, но на это уходит больше сил, чем на работу или учёбу; Боша всё никак не может удобно разлечься в слишком горячей воде, окружённая почти не пахнущими свечами и тщетно пытающаяся почувствовать вкус вина. От нереализованного раздражения нос начинает ныть. — Боша, ты там скоро? — в ванную заходит Джульетта, её девушка. Боше не надо отрывать взгляда от пузырьков в бокале, чтобы увидеть её недовольство. — У меня правда появились важные дела, и я не могу оставаться сегодня здесь. Мне очень надо уйти, и чем быстрее, чем лучше. — Ты остаёшься здесь, Жюльет, — Боша глубоко вздыхает, прикрывая глаза в неудавшейся попытке их закатить. — Никакая из твоих абсурдных причин не сработает. — Боша… — Блид усмехается, ловя себя на мысли о том, что раньше, год-другой назад, Джульетта, может, и присоединилась бы к ней. Раньше они иногда принимали ванны вместе. Они много чего раньше делали вместе. — Я сказала «нет». — Но… — Оставь меня одну, — Джульетта качает головой и сжимает губы, пытаясь замолчать. Боша почти слышит, как её зубы скрипят. — И поосторожнее. Твой бруксизм перетекает в бодрствование. Дверь в ванную хлопает. Боша не задумывается о том, всё ли в порядке с петлями, и точно не думает, всё ли в порядке с её девушкой. Она думала об этом тогда, много ранее, когда между ними в самом деле что-то было; сейчас Джульетта ничего не понимает, а Бошу мутит от всё же слишком горячей воды и безвкусного шардоне. Она допивает его залпом, не в силах переносить тусклый вкус сколько-нибудь дольше, и покидает пределы заполненного минеральной водой утлого судёнышка, оборачиваясь в шёлковый халат, приятно холодящий тщательно оберегаемую кожу. Боша разваливается в кресле перед компьютером, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. Концентрация уходит на лёгкое головокружение, не дающее зреть на мир с обычно присущей ей внимательностью. Она закрывает глаза, пытаясь выравнять дыхание. Слабость не уходит, а сливается со снами, окутывая её разум и слух. Через дымку оставшихся клочков сознания она слышит, как Джульетта говорит что-то, но ей слишком всё равно, чтобы слушать. Умиротворение заглушает дождь, канителящийся за окном… — Боша, так что ты думаешь? — Что я думаю о чём? — она приоткрывает один глаз, но лишь формально. Джульетта в другой стороне. — О пирожных! В последний раз они у меня получились очень хорошо. — Мне всё равно. Не люблю пирожные. — Но раньше же они тебе нравились, — Боша обречённо выдыхает, понимая, что без повышенных тонов конфликт вряд ли удастся решить. — Это было раньше, — Боша разлепляет глаза, но не смотрит на свою девушку. Её взгляд устремлён в неясное пятно монитора. — Теперь я ем хорошую еду. Равиоли с осьминогом в цитронеллевом соусе или рыба-меч с луковым соусом, например, хотя вряд ли это что-то тебе говорит. И без твоего чёртового дешёвого марципана. Что молчишь, я тебя обидела? Сезон дождей. Боша возводит взгляд к небу, подставляя лицо каплям дождя; небо по-летнему светлое в своей темноте, и тучи с облаками чернеющими шрамами бередят небо прежними ранами. Рану можно скрыть, но вылечить — никогда. Боша долго вертит это заявление, рассматривая смысловую модель со всех углов, что ей открываются её истощённым разумом, пока идёт в бар; непреходящая проблема перестановки ран и шрамов местами не находит решения и сейчас, под благим небом. Она редко ставит себя на место других, — своё её очень даже устраивает — но отчего-то сейчас ей кажется, будто ей интересно, каким это небо было для Эмити. Когда-нибудь ранее и какое оно сейчас, и были ли раньше шрамы, и, может, была ли против них панацея? Боша обязательно спросит Эмити, что зашивало прорехи её неба. Обязательно, как сойдёт с ума. Небо, как и Боша, и Эмити, и Марк, и среднестатистический житель Коннектикута и планеты Земля — все они травмированы. Травмированы с рождения, травмированы рождением; их калечит жизнь с завидной страстью и жестокостью, много превосходящей ту, что так нежно и бессознательно лелеет в себе Боша. Она не волнуется о том, насколько плохи её поступки; оправдание найдётся на каждое сомнительное действие, а обеспеченное будущее не даст ей очутиться в абиссали праведного столько же, сколь и нежеланного, самоанализа. Она идёт под холодным, острым дождём, и ни один из путей не приведёт её к правде. И ни Джульетта, ни Марк, ни кто-либо другой не выведут её к правде о том, какая Боша Блид на самом деле. Боша Блид этого не позволит. Она глубоко удовлетворена тем, кто она есть, а та часть самопознания, что могла бы это поменять, заперта и охраняется бессознательностью, прячущей истинное понимание далеко в тёмное место, куда вряд ли ступала нога человека. В ночной темноте трудно разглядеть ядро той сущности, что зовётся Боша Блид. Ночная темнота следует за ней всюду. Боша отбрасывает капюшон розовой куртки, заходя в бар, и с великим неудовольствием отмечает присутствие Марка и безвкусной джазовой музыки. Не то, чтобы он её бесил, она просто иногда хочет его убить. — В этом и прелесть инструментала. В сущности, и лирика в некоторый момент сливается с какофонией мелодии в единый звуковой поток, умаляя смысл, но даже так ведь он несколько выбивается, правда? — Не думаю, Марк, что… — Боша встаёт между ним и Джули, упирая руки в бока; барменша улыбается, мгновенно теряя интерес к прежнему разговору. — Диана, привет! — Джули, — Боша Блид натягивает на себя улыбку, кивая ей, и нехотя оборачивается к Марку, скрещивая на груди руки. — Здравствуй, Марк. — Диана, — ещё недавно целиком им владеющая радость на холодящих глазах Боши стекает на пол, собираюсь с принесёнными ей каплями дождя в единую лужу разочарования. Девушки заходят в служебное помещение, и, едва дверь закрывается, Боша вжимает Джули в стену, впиваясь в её рот. Блид привычно перехватывает запястья барменши, присовокупляя их к стене, и кусает её губы. Джули сегодня как-то слишком интенсивно двигает языком, и движения её значительно беспорядочнее обычного, и наверняка это что-то значит; Боша сжимает бёдра Джули, которая в ответ судорожно хватается за её плечи. Странноватое поведение наверняка может найти своё объяснение, но Боше слишком всё равно. Может быть, объяснение даже исходит из некоторого негативного переживания; жаль Джули, но Бошу интересует не она, а её тело. В особенности — её язык. Идиллию гедонизма и прагматичного безразличия нарушают звуки разговора, вновь потёкшего подобно грозе после особенно знойного летнего дня за дверью. Джули дышит тяжело, собираясь с мыслями, а Боша подходит к двери, интуитивно пригибаясь. Голос нового посетителя ей определённо знаком и определённо неприятен, и она, унимая возбуждение и выравнивая дыхание, выходит, возвращая прежнюю надменную осанку. Боша даже почти — очень далеко от почти, на самом деле, — жалеет Эмити при виде глубокого неудовлетворения беседой с Марком. Они похожи чем-то гораздо более глубоким, много более эфемерным — слишком потаённым, чтобы быть определённым, слишком пугающим, чтобы стать определяющим. Они никогда не найдут сути, которая приводит к проявлению этого потаённого, если и попытаются. Их максимум — подумать, что Марк странный. И мысль эта ничтожно мало единит их по сравнению с теми явлениями, что направляют их кровь, и, избавь её от гнетущего касания плоти, она полилась бы, единая, неразъятая, в одном направлении, на что они обе предпочли бы закрыть глаза. Их кровь злая сама по себе. Совсем не потому, что проходит через их сердца. Боша прилагает усилие, чтобы не дёрнуть в отвращении мышцами лица, и, переусердствуя, подобно останавливает и удар сердца; оно замирает, оставляя соединительные ткани невинными, но ненадолго. Разрушение. Эмити обращает взгляд к Боше. Семя зла — чернеющее необъятное пятно, скованное янтарём; тени искренней абсолютной доброты — тускнеющая белковая оболочка, нестеснённая более ни смолами давно минувших эпох, ни бессознательным. Всё то неосознанное, не поддающиеся намеренно восприятию разумом аберрации, полиморфные качества личности, девиантная сексуальность, нереализованные форсированные притязания на нечто большее — всё плещется глубоко во взгляде, но Боша предпочитает вспомнить, что Эмити необыкновенно талантлива. Удобнейшее из того, что можно взять в бездне многосоставных распространённых характеристик, составленных из опыта их вынужденного общения. — Диана. Не ожидала тебя здесь видеть. — Взаимно, Эмити, — «Диана» не может не отметить способности Джули к эмпатии. Знакомый стук стекла о стойку, и Боша наигранно вторично вскрывает бутылку с сидром. — Джули, выключи музыку. — Да, сейчас… — А что не так с музыкой? — Боша раздражённо фыркает в сторону Марка, по обыкновению встревающего в непредназначенные для него разговоры. — Надоела. — По-моему, она очень даже актуальна. — Согласна, — Эмити вызывающе впирает взгляд в Бошу, еле заметно выгибая бровь в надменном победном жесте. Джули, так и не понимая взаимоотношений Эмити и «Дианы», не прерывает музыку; Марк, чуть больше, но всё-таки не до конца их понимающий, благодарит Эмити. Ранее музыка не надоедала Боше в самом деле, однако горечь неудачи и почти даже детская обида на Эмити за предательство, которое таковым ощущаться не должно и которое предательством и не является, превращает ноты в надоедливое жужжание. Блайт назло — а иначе, Блид уверена, ни у кого из них причин на то не будет — поддерживает беседу с Марком, мастерки подделывая заинтересованность в его бреднях. Невыполненная потребность в тепле чьего-нибудь тела ноет в висках, актуализируя разгорающееся в ней осознание бессмысленности этого гротескного, нелепого действа. Она слушает разговоры Эмити и Марка ещё несколько минут, прежде чем бросить Джули «до встречи» и подмигивание и выйти, демонстративно не глядя на нарушителей спокойствия. Или беспокойства? Возвращаться к Джульетте не хочется настолько, что Боша даже предпочтёт общество Эмити Блайт бесконечному нытью. Она касается своего носа, хоть и сознавая, что он в абсолютном порядке, и с минуту, борясь с подступающей яростью, пытается нащупать что-нибудь, что было бы неровным, нездоровым и лишним. Но в Боше нет ничего неровного, нездорового и лишнего, как и в её носе; даже если что-то подобное и появится, она признает это лишь наполовину, формально, не принимая в самом деле во внимание ни кахексии, ни апокалипсиса, ни яда, бережно хранимого в руке с единственно справедливой целью. Но никакая справедливая цель не воплотится в Боше. Справедливость, добро, совесть и подобная ерунда — чушь. Верность — обман, придуманный изменяющими; что ни придумает Боша, то станет отвратительно выраженный эксцесс всего плохого, что в ней есть, завёрнутый нежно во множество слоёв блестящего чистейшего серебра и прочей мишуры нравственности, правопорядка и базовой человечности, такой чуждой и забытой всеми такими, как Боша. Для глупых мечтаний и беспочвенных размышлений о непреходящести добра, любви и всего прочего до тошноты хорошего есть Луз Носеда, Марк, Джули, Джульетта и все такие же слабые и слишком неумелые в том, чтобы добиваться своего. В самом деле же, что есть этот никчёмный культ добра, если не попытка убежать от своей слабости? Ведь Луз тоже является прилежнейшим адептом добра — а ведь Луз не встречается с Эмити. Подобные ей люди и сочиняют бесконечно грустные и слащавые песни о расставании, ведь не напишет же человек, про которого такие песни обычно пишутся, о том, как он скучает по прошедшей любви? Странно, но столько же и закономерно человек-Пьеро есть зачастую и человек-Панглосс; человек такой и будет вопить о попранной справедливости, о вечности единой только бытийности и непременной первостепенной важности того лишь, что хранит собой бессмертная душа с тем, чтобы спасти человечество. Часто ли Боша думает о грешности или банальной неправильности своих поступков? Да чёрта с два она подумает о такой ерунде. Думает ли об этом Эмити? Боша критично мало — хотя лишь столько она и хочет, — знает о Луз и всём, что произошло между ними. Может быть, Эмити и Боша похожи подруга на подругу много более, чем им кажется и чем они позволят себе понять. Боша не знает. Боша неудовлетворена, рассержена и ей совсем не до этих глупостей. Всё, о чём она заботится — капли дождя, рассекающие ночную темноту, нос и уж точно не Эмити Блайт. В сущности, волнуется она о том, насколько не волнуется о ней и сколь сильнее ей должно быть всё равно; тревога не помогает Боше прийти к решению, и ей остаётся лишь брести по абсурдно унылым улицам до ненавидимого дома с осточертевшей Джульеттой. Боша долго не начинает путь, рассматривая звёзды. Она много чего знает в астрономии, много звёзд и много созвездий. Она может сказать, какие звёзды светят ей сейчас. Интересно, помогло бы это Луз Носеде?