Имя мне — легион

Война ужасна во всех своих проявлениях, без лишних слов, без красноречий, она отвратительна. Сколько сломанных судеб, сколько недосказанных слов, сколько разбитых мечт. Война касается всех, она убивает все живое и светлое, запечатывая пеленой безнадежия. Поглощает любовь, вырывает ее с корнем. Любых чувств люди лишены, способны лишь на ненависть, страх, обиду и боль. И может быть где-то глубоко в сердце таится капелька домашнего тепла, места, где тебя будут обязательно ждать. О, Кэйя Альберих безусловно знает, насколько все эти понятия о столь ужасном событии верны, кем и как они не были бы сказаны. Истина одна — война уродлива и оставляет на душе такие же уродливые полосы шрамов. От них невозможно избавиться и их не спрятать от взора других. Хотел бы он вновь оказаться среди близких ему людей, в кругу университетских друзей, в той беззаботной рутине, которая теперь не кажется такой уж серой и скучной. «Лучше день сурка, чем въевшийся в меня запах жженной плоти и крови с грязью, » — думается Кэйе. Огонь, скрежет металла, крики отовсюду, земля содрогающаяся от взрывов, топот берцев. В пяти шагах со свистом пролетает пуля. Подполковник Альберих резко наклоняется к земле, прижимая голову сверху измазанной ладонью. Как ему известно, его батальон пехоты медленно, но верно продвигает границы фронта вглубь территории противника. Сейчас от их боевого духа зависят жизни тысячи мирных людей. Куски земли присыпают его каску, попадая на лицо, пачкая рот и ресницы. Кэйя грубо сплевывает под ноги, озираясь по сторонам. На периферии лежит, видимо уже мертвый, соотечественник, и Кэйя мысленно извиняясь, разжимает его еще теплые пальцы, вынимая из них винтовку. Подполковник мельком пускает последний взгляд в сторону солдата, отдавшего жизнь за Родину. Он выдыхает через крепко сжатые зубы. Смерть здесь повсюду, она ведь на твои собственные пятки наступает, шагает размеренно следом. Кэйя проверяет магазин и стреляет-стреляет-стреляет, пока винтовка не нагревается, обещая отомстить за всех его солдат, за близких, за страну, за то, что у него и других отняли — за будущее. Знакомый свист проносится совсем близко, оглушая, а плоть ноги разрывает. Кровь пропитывает военную форму подполковника, смешиваясь в противную грязную жижу от земли с руки, которой Кэйя зажимает ее. Он закрывает глаза. Сквозная благо. Материал трескается, пачкается, но Альберих все же перевязывает рану. Умереть от потери крови было бы совсем не здорово. И от незаканчивающихся ни на секунду взрывов и пыли вокруг все чувства притупляются, делаешь все лишь на тупом адреналине и «автомате». Кэйя пытается вновь вздохнуть полной грудью, но в глазах предательски темнеет. Рана горит адски, щиплет, рвет, разъедает. Смерть кажется уже близко, она в затылок подполковнику дышит. И это ли его конец?

***

Чужое мирное дыхание, цоканье каблучков о кафель, шорох какой-то стерильной простыни, отдушка спирта. Больница. Кэйя понимает это пусть не сразу, но мысли больным потоком таранят его сознание, а потом в один миг предательски исчезают, оставляя Альбериха разбираться со всем самому. Он жмурится от неприятного чувства: то ли от тошноты где-то глубоко в его груди, то ли от горящего места на левой ноге. Ох, точно. Подполковник тянется кончиками пальцев к бедру, где вероятно должна быть рана. Однако она заботливо забинтована. — Подполковник Альберих, Вы очнулись! — невысокая медсестра приветливо улыбается ему, опуская ладони в карманы халата и подзывая к себе еще одну девушку, давая ей наставления. Кэйя же привстает на руках, облокачиваясь на спинку больничной койки. — Извините? — Альберих наклоняет голову вбок. — Ах! Я Сахароза — старшая медсестра в этом крыле. И, подполковник, обещаю, Вам не стоит волноваться! Я перебитовала Вашу рану только что, но уверяю, Вам очень повезло, что полевые врачи доставили Вас так скоро, — она убрала выбивающуюся прядь светлых волос за ухо, — прошу Вас отдыхайте! Она окинула палату взглядом перед тем как покинуть помещение: — Я сообщила главному врачу о том, что Вы уже пришли сознание. Кэйе лишь оставалось лежать, рассматривая комнату, где он теперь находился. Все просто: и койка, и стены, и потолок, и белоснежный кафель. Что сказать, больница как ни как. Странно было вновь ощущать себя, свое тело. Он помнил лишь теплую землю под щекой, горящую кровь в висках, надежды глубоко в груди и еле слышные взрывы, отдающие под коркой мозга. Оказывается, судьба к нему благосклонна. Может она не просто так дала ему второй шанс? Может не выполнен еще его боевой долг? Кэйя Альберих сам точно не знал, он знал отнюдь то, что терять такой бесценный подарок, как жизнь, он во второй раз точно не посмеет. И вспоминается почему-то теплая, такая родная винтовка павшего солдата его батальона. — Прошу прощения, — а вот и главный врач, видимо, — как себя чувствуете, полковник? Поздравляю Вас с повышением. Сахароза передала мне о Вашем состоянии. — Да, она была очень добра со мной. — Это славно. И я искренне рад, что Вы не стали подниматься и тревожить свою ногу, это было бы очень не кстати, — врач прошел вглубь палаты, запахивая халат и кладя руки у себя на груди, — так как Ваше самочувствие? Помните, как оказались здесь? Кэйя поморщился: — За кого Вы меня принимаете, Док? — Кэйя театрально оскорбился. Даже лежа в больнице во время войны, он мог позволить себе немного вольности, — сквозное ранение в левую ногу, полагаю, — он показал бинт из под одеяла, что прятало его от чужих глаз. Врач вновь хмыкнул, опуская голову вниз. Он помотал ею, разбрасывая светлые пряди по лицу и вдруг произнес: — Я рад, что Вы очнулись так скоро, полковник. Ваш батальон, несмотря на потери, смог пробить осаду противника, что дало огромный шаг к продвижению линии нашего фронта. Вы, полковник Альберих, оказывается крепкий орешек. Кэйя смутился. Многие его люди отдали жизни за общее будущее, но в действительности стоило ли оно того? Брови его опустились, нахмурившись: — Думаю, это по большей части не моя заслуга, ни один я готов был отдать все за страну. По крайней мере, это мой долг. Врач вздернул брови на чужое высказывание. Полковник Альберих был явным патриотом, все именно так, как он и предполагал: — Да будет так, полковник. Однако Вы и сами знаете, что здесь надолго, отнюдь до тех пор, пока не сможете вернуться в форму. Так, что прошу Вас, не растеряйте свой пыл. — О чем это Вы, Док? — Поправляйтесь, полковник. И я обещаю, что хорошо о Вас позабочусь, — врач оставил Кэйю лежать в палате. В тишине, лишь наедине со своими раздумьями. Теперь Альберих будет вынужден проходить лечение. Может, если бы его не задели, он бы так и был со своими соотечественниками в горячей точке под постоянным обстрелом. Теперь ничего не изменить. В любом случае, Кэйя все еще сможет взять в свои руки оружие, он все еще предан своей стране. И даже находясь в больнице с раненой ногой, он останется патриотом. Он не растеряет свой пыл.

***

Кли была его последней надеждой не утонуть в бесконечном потоке раненых солдат, гула напряжённых медсестер и раздражающего ноздри запаха спирта. Он старался помнить ее светлые глаза полные бликов радости, он хотел бы быть для нее лучше. Никудышным братом он себе казался, недостаточно заботился он о Кли до войны, часто забывая уделять ей должное внимание, тепло и заботу. Хотел бы Альбедо изменить скоротечность дней, вернуть то былое, когда он мог быть рядом с ней. Брат и сестра. Никого у них ближе не осталось. Он помнил, в ее девичьих золотистых волосах плескался игривый лучик монштатского солнца, наполняя все вокруг своим теплом и отражаясь сквозь стекло в окне радугой. Как очаровательна она была тогда. Как он ее любил. Свою единственную сестренку Кли, самое нежное в его сердце. Она всегда занимала определенное место в его душе. Кли правда была его рычагом к жизни. Он хотел стараться для нее, для их лучшего будущего, которое было, уже казалось, не за горами самого Хребта. Надежда на это придавала ему силы духа, руки уже не дрожали и Альбедо готов был выживать вновь. Вся его жизнь была войной, врач так полагал. Отнюдь лучшее средство защититься — нападение. Он взглянул на старое фото со вздохом, покалывающие мурашки прошлись по его коже, Альбедо отложил рамку на край рабочего стола. Врач предполагал, что войны не избежать, но до упора не хотел верить в этот очевидный факт. Ужасный факт, который повиснул на его и плечах других тяжелым грузом обреченности. Надевая каждый день белый халат, смывая кровь своих пациентов после длительных операций, прощаясь со сном, он помнил о своей Родине. Его душил и в то же время яро внушал надежды долг перед ней. И безусловно он любил свою страну такой, какой она подарила ему светлые воспоминания, какой он помнил свою семью, что осталась в тылу. Альбедо дал клятву служить несмотря ни на что, как дал клятву Гиппократу, становясь врачом. И был бы это просто долг, если бы не его воспылавшая любовь к собственной стране. Он хранил это чувство, стараясь запомнить навсегда, берег и улюлюкал. Больничные дела ничем не отличались в череде друг друга, вся та же рутина изо дня в день. Раненые солдаты поступали и поступали, персонал суетился, пытаясь расположить и помочь всем сразу, не пропустив ни одного. Десятки звонких каблучков, десятки тонких девичьих голосов и крики умирающих солдат, обреченных, тех что уже не спасти. Вся эта картина была отвратительна Альбедо, он не хотел мириться с ней, но война не спрашивала. В таком месте, как больница, на удивление пахло смертью не хуже, чем на поле битвы. Кабинет Альбедо был отнюдь не просторным, обставленным лишь необходимой для работы мебелью. Вот он самый обычный стол, заваленный кипой документов, слева от него шкаф с делами пациентов и кресло для тех случаев, когда мужчина не добирался до выделенной ему спальной комнаты. Что ж, недостаток сна в такое время — дело привычное, даже знакомое многим, если не всем. — Доктор Альбедо, я Вас не потревожила? — девушка еле слышно стучит в приоткрытую дверь кабинета, — я вколола антибиотик полковнику Альбериху, если помните, — она прошла вглубь помещения и огляделась, — сделала все так, как Вы и просили. Думаю, Вы можете проведать его до обеда, пока он не решился вздремнуть. Альбедо повел кончиком носа по ткани халата перед тем, как поднять свое помятое лицо с рук и ответить девушке: — Я очень благодарен тебе, Сахароза. Думаю, ты можешь отдохнуть до вечернего обхода, я попрошу медсестер подменить тебя. Сахароза пробурчала под нос простое «спасибо» и, развернувшись на каблучках, чуть потоптавшись на одном месте, покинула кабинет. Она всегда была такой: нежной, вежливой и любящей свою работу старшей медсестры. Она отлично справлялась с любыми указаниями Альбедо, и он мог бы смело заявить, что доверит ей свою жизнь. Девушка была и впрямь хороша собой. Он вовсе не знал ее до войны, но лишь одна война смогла познакомить его с действительно приятным человеком, как Сахароза. Альбедо гордился ее способностью приспосабливаться, но в первую очередь он завидовал ее безоговорочному патриотизму. Альбедо мысленно поблагодарил полковника за небольшую передышку в больнице. За счет удачного продвижения армии и ослабления сил противника, удалось избежать многочисленных потерь. Так, что на некоторое время в больнице воцарилось затишье. К слову, о полковнике, как там поживает его простреленная нога? Чужая палата в восточном крыле встретила его удивительным умиротворением и тишиной. Здесь было свежо и не так ярко пахло спиртом, как в остальных помещениях больницы. Всему виной было открытая форточка окна, а перед ней фигура полковника, прикрытая белой укороченной занавеской. Альбедо встал столбом, проморгался и прокашлялся: — Что ж, полковник Альберих, как поживаете? Вижу Вам стало лучше, так? — врач двинулся в его сторону. — Я думал, Вы ко мне больше и не зайдете, Док, — Кэйя все также, казалось задумчиво, глядел в окно, но отражение смутившегося врача было намного забавнее поющих без умолку птиц и одинаковых деревьев, — признаюсь, я ждал Вас. Альбедо нахмурился на слова полковника: — Для раненого в ногу солдата Каэнри'аха Вы слишком самоуверенны, — он поднял бровь. — Док, давайте без этих ужасно скучных формальностей. Я все-таки военный, для меня это ранение не первое, да и не последнее точно. И к тому же, я услышал ваше пыхтение еще через дверь, что Вас так сильно разозлило? — Кэйя повернулся к нему лицом и по-лисьи улыбнулся, эта улыбка наверняка должна была расположить к себе, но по позвоночнику Альбедо пробежался предупреждающий холодок. Однако врач никогда бы не признался ему, что это его напугало! Кэйя Альберих был хорошо сложен, неудивительно, что даже несмотря на его ранение, он оставался «огурчиком». На обнаженной груди его было множество шрамов, перевязанный стерильным бинтом торс и такая же нога. — Как давно Вам меняли повязку? — Альбедо хотелось как можно скорее перевести тему. — Пару часов назад, — Кэйя скрестил руки. Мелкие раны еле виднелись на его коже. — Что ж, как главный врач скажу Вам, что перевязка необходима, — он подозвал к себе полковника и махнул головой на кушетку. Врач отточенными движениями размотал пропитавшийся бинт. Полковник сжал зубы. На ноге показался шов, покрытый слоем зеленки. Немного времени заняло у Альбедо привести ранение в порядок, не в первый раз он с таким сталкивался, это было уже дело многочисленного опыта и тренировок. — Полковник, я решил оставить все под обычной марлей. Думаю, вскоре можно будет обойтись и без нее, — врач взглянул снизу вверх, заканчивая, — поняли меня, да? — Понял-понял, Док, — Кэйе хотелось потрепать врача по светлым волосам, как милого котенка, — спасибо Вам за это. — Ох, не стоит благодарностей, это всего лишь мой долг, — Альбедо вернул ему его же слова, — что ж, думаю, мне нужно идти, приятно был с Вами поболтать. Поправляйтесь, полковник. Врач собирался побыстрее уйти от компании с Кэйей Альберихом — полковником армии Каэнри'аха, но его остановили, взяв за тонкое запястье. Белый медицинский халат жалобно зашуршал. — Что насчет книг? — мужчина спокойно смотрел ему в лицо, но Альбедо знал и прекрасно ощущал, насколько хватка этого человека была железной. — Можете как нибудь зайти ко мне в кабинет. А теперь прошу прощения, у меня дела. В следующий раз Альбедо не удастся так легко сбежать.

***

Кэйя Альберих будучи полковником армии Каэнри'аха был важным для всей больницы пациентом. Альбедо это понимал, но чужой взгляд будто нанизывал его на иглу, как крохотную хрупкую бабочку. Чужие глаза мерещились ему в углу, пугали и невероятно бесили. Признаться, врача раздражал его безоговорочный патриотизм. Патриотизм, который умирал с каждым днем в сердце Альбедо. — Черт, тут слишком много крови. Сахароза! — девушка вздрогнула и обернулась с округленными глазами, что стали еще больше из-за линз ее очков, — прости, я думаю, что мы закончили. Приберитесь здесь и можете переводить его в общую палату, если рана разойдется, то сообщите. Медсестра на это что-то тихо произнесла под нос и собрала все медицинские инструменты в жестяную чашу. Альбедо было противно. По его потному лбу струились капли, а волосы неприятно липли. Отнюдь операции всегда были для него тем еще стрессом, но выбирать не приходилось. В районе живота и на перчатках была кровь солдата. Врач хмыкнул, парню искренне повезло, не прибудь пациент так скоро, ему бы точно наступил конец. Альбедо щелкнул перчатками и выкинул их, выходя из операционной. Он вымыл руки, с особой грубостью промывая между пальцев, натирая кожу до покраснения. Это так больно. Ноги, будто живя отдельно, мирно, но верно зашагали вглубь коридора. Он шел прямо, с абсолютно пустой головой. Какой-то противный комок предательски застрял, в горле запершило, глаза увлажнились. Хотелось раствориться в стенах этого самого больничного коридора. Он ненавидел это. Он ненавидел свою слабость и отсутствие сил на какую либо борьбу. Черт бы его побрал, Альбедо мечтал быть таким же, как Сахароза и другие, в конце концов, как Кэйя, который стал героем для всей страны и примером безоговорочного патриотизма.