Третий нефрит

      Всем слышно, что Лань Ин в восторге от новых друзей среди приглашенных учеников — молодых господ других орденов. Они намного веселее, раскованнее, приятнее в общении, чем кто бы то ни было в Гусу, и Лань Ин вливается в их круг так естественно, словно никогда и не принадлежал к семье Лань.       О, лучше бы не принадлежал!       Он вновь взрывается хохотом, на сей раз столь громким и развязным, что всем адептам сразу становится ясно: наказания за неподобающее поведение ему не избежать.       И точно. Спустя лишь пару мгновений учитель Лань Цижэнь прерывает занятие у старших учеников и выходит во двор, дабы прекратить безобразия младшего племянника, который постоянно позорит и его, и само благородное имя Лань. Самые любопытные вытягивают шеи и косятся в окна, чтобы увидеть, как этот непослушный, вульгарный и дерзкий юнец получит по заслугам. Лань Чжань туда не смотрит, он сосредоточенно поджимает губы, продолжая сидеть идеально ровно, и старательно выводит иероглиф «смеяться», замирает на миг и понимает, что забыл написать положенное «запрещено громко».       Он неизбежно выдает себя.       С улицы доносятся теперь душераздирающие вопли:       — Нет, только не трактат о надлежащем поведении! Да сколько можно-то? Еще и пять раз! Лучше палками меня прикажите побить, ей-богу! И вам отрадней будет, дядя, и я быстрее освобожусь, и бумагу переводить не будем. Все равно что так, что эдак, вы не отобьете у меня желание смеяться, если смешно!       — Усянь! — осаживает Лань Цижэнь.       Сердце Лань Чжаня холодеет.       А вдруг и правда побьют! В назидание, чтобы не напрашивался более. Но дядя стоит на своем, лишь увеличивает количество прописей вдвое. Лань Ин благоразумно замолкает, и Лань Чжань позволяет себе выдохнуть с облегчением. Вечером он поможет младшему брату написать половину. Не то чтобы ему хотелось заниматься чем-то подобным, но так он сможет заслужить бессчетное множество улыбок А-Ина: искренних, разных, ярких, предназначенных лишь для него.       Лань Чжань складывает испорченный лист вчетверо и на новом листе безупречно выводит «запрещено громко смеяться», «запрещено кричать», «запрещено перечить старшим», предвосхищая дядино требование. Лань Цижэнь возвращается стремительно — в его походке чувствуется едва сдерживаемое раздражение — и велит всем напомнить себе правила, которые только что были нарушены…       Вечером Лань Чжаня охватывает грусть и разочарование. Нет, это чувство ближе к крушению надежд.       Лань Ина нет ни в библиотеке, ни в его комнате, что означает — он в очередной раз наплевал на все и отправился веселиться. Возможно, с новыми друзьями.       Лань Чжань сжимает в ладонях свои письменные принадлежности и ступает к себе. Он спешит переписать трактат все десять раз сам, и к отбою его пальцы болят так, словно их отшибли камнем. Даже холодная вода в бадье, в которой он наскоро умывается перед сном, не унимает и доли неприятных ощущений. Он ложится в постель, лелея надежду хотя бы завтра перед занятиями увидеть благодарную улыбку А-Ина. Но суждено случиться другому.       Ночью в раму его окна тихонько стучат мелкие камешки. Сперва Лань Чжань думает, что ему чудится, но когда позже слышит чересчур шумный шорох листьев, понимает, что кто-то взбирается в его спальню по дереву.       — Братец, — шепчет А-Ин, заглядывая внутрь. — Проснись. Ну как можно спать в такую замечательную ночь? Луна такая огромная и яркая, что в ее свете рисовать можно, будто днем!       Лань Чжань и не спит. И он тоже считает эту ночь замечательной. Теперь. Но луна тут совершенно не при чем.       Сердце заполошно стучит не только в ребрах, но и в ушах, и в горле. Он с трудом умудряется ответить ровно:       — А-Ин, я бы отдал тебе записи поутру. Запрещено…       — Да-да, мой дорогой скучный братец, запрещено взбираться за полночь ко всяким занудам в окна… или как-то так. Я помню. Но дверь у тебя была закрыта, так что сам виноват. И гуй с этими твоими записями! Ты посмотри сперва, что я тебе принес. Лань Чжаню слегка обидно. Пальцы все еще ноют. Зря.       Или не зря, потому что младшего брата теперь не накажут сильнее.       — Смотри-смотри!       Он приподнимается с постели и смотрит. Луна и правда яркая сегодня, но все же не ярче задорного блеска родных глаз. Лань Чжань заставляет себя оторваться от них и все же взглянуть на то, что принес А-Ин. Рисунок. На нем изображен сам А-Ин, но рисовал явно не он. Слишком угадывающееся даже в полумраке мастерство.       — Здорово, правда? Братец Хуань попросил меня сегодня позировать ему. Лань Чжань хмурится, вглядываясь в портрет, и несдержанно выхватывает его из чужих рук, когда замечает нечто насквозь бесстыжее и запретное.       — Это старший брат вынудил тебя так позировать? — звучит его разгневанный рык. Лань Ин удивленно округляет глаза и смеется.       — Что? Вынудил? О чем ты, Чжань-Чжань? Я сам придумывал, как бы поинтереснее получиться, потому что скучных портретов в благопристойных позах у меня предостаточно. А для меня и одного-то много, учитывая, что смирно я сижу только на подобных изображениях и нигде более. Это ненастоящее. Это — не я.       — А вот это — ты?!       Лань Чжань в бешенстве. В таком, в котором никогда не был!       Пока он переписывал для А-Ина трактат о надлежащем поведении, тот беззастенчиво приоткрывал для их старшего брата ворот ханьфу, тянул носки босых ступней, распускал волосы, снимал ленту…       — Да, — отвечает ему спокойно. — Красиво вышло, правда? Я так хотел тебе показать…       И у Лань Чжаня не хватает слов. Ему сдавливает горло. Потому что красиво, потому что больно, потому что видит это лишь на рисунке, когда Лань Хуань видел по-настоящему. И ему страшно заподозрить брата в чем-то лишнем, страшно, что сам чувствует нечто возмутительно непристойное при одном взгляде на такого Лань Ина.       — А-Ин…       — М-м?       Он хочет попросить у младшего брата точно так же распустить волосы и распахнуть одежды, он так много хочет попросить, но лишь грубо цедит:       — Прописи на столе. Бери и выметайся.       Улыбка, о которой он грезил весь день, меркнет.       — Пошел вон! — повторяет он, сминая рисунок в ком и бросая на пол.       Теперь не стоит и мечтать о том, что Лань Ин снова хотя бы взглянет на своего скучного брата. Тот и не смотрит. Отворачивается, но отчего-то не так, как представлялось: не упрямо вскинув подбородок, а смущенно опустив глаза.       Однако проходит день, другой… и Лань Ин забывает о смущении, а с ним забывает и Лань Чжань.       Звонкий, как серебряный колокольчик, голос А-Ина вновь повсюду, но больше всего — во сне. Там он звонче всего. И хрупче — ломается от любого нежного прикосновения и нескромного слова. Лань Чжань ловит каждый осколок, несмотря на то что сердце давно невыносимо кровоточит от них.       Дядя интересуется, почему он в последнее время уходит раньше из-за стола, не дожидаясь окончания трапезы. Говорит, что он этого не приветствует. Однако Лань Чжаню кажется, что еще меньше дядя будет рад, если он взорвется от скопившихся внутри эмоций прямо за семейным столом. Потому что спокойно смотреть на сидящих рядом и многозначительно переглядывающихся братцев, украдкой посылающих друг другу улыбки и знаки, попросту невозможно!       Однако занятия, на которых разучиваются музыкальные техники ордена Лань, прервать не так просто, как трапезу. Лань Хуань обучает Лань Ина исполнению «Покоя» на флейте и говорит с ним слишком тепло, слишком ласково, но что на самом деле слишком — Лань Ин отвечает тем же, льнет к старшему, тянется, как яркий пион к солнышку.       Лань Хуань поправляет брата даже тогда, когда его мелодия почти идеальна — излишне часто. Лань Чжань уверен, что это все для того, чтобы иметь повод без надобности касаться не только рук Лань Ина, но его груди и живота, якобы контролируя потоком ци дыхательные мышцы и направляя без того достаточно чистое дыхание, чтобы игра выходила вовсе без избыточного свиста и шипения. Мелодия хороша, но Лань Чжаню больше нравится, когда Лань Ин свободно импровизирует под аккомпанемент его гуциня.       — Ванцзи, ты сбился с такта, — изумленно одергивает Лань Хуань, отвлекаясь от воркования с младшим, и Лань Чжань готов сыграть полнейшую какофонию, еще и сплясать, как деревенская девица на празднике урожая, лишь бы они наконец отлипли друг от друга. Но этому все равно не бывать. Лань Ин всегда любил больше Лань Хуаня, чем Лань Чжаня. Выбрал в свое время флейту, как старший брат, и учился рисовать, как он же…       — Тебе показалось, — ответ выходит совсем не вежливым, резким.       — Чжань-Чжань, у меня уже хорошо получается «Покой». Может, тебе сыграть его перед сном? А то ты в последнее время тигром смотришь и рычишь, скоро и вовсе кусаться начнешь и хвост отрастишь! — смеется над ним его сердечная боль. — Так что? Сыграть?       — Ты обещал вечером позировать мне для картины, — напоминает Лань Хуань, и Лань Ин еле заметно краснеет щеками и ушами, сжимая крепче флейту в пальцах.       — Снова? — ревниво спрашивает Лань Чжань не своим голосом. — Почему именно он?       — Ванцзи, я бы попросил тебя помочь мне, но вряд ли ты станешь заплетать себе цветы в волосы.       Вот как! «Деву цветов» собрался рисовать, значит…       — Если надо — заплету! — упрямится он.       — Ладно, — чуть растерянно отвечает Лань Хуань и примиряюще улыбается, чем только сильнее злит.       После занятий Лань Чжань придирчиво выбирает цветы в саду, не зная, какие лучше сорвать. Он мало смыслит в таких глупых вещах и не понимает, зачем вообще согласился тратить время на это.       Нет, не согласился… напросился! И вспоминает — «зачем».       Он отстраненно размышляет, какие цветы пошли бы А-Ину, пока руки сами тянутся к карминным, как его губы, хризантемам. Когда первый цветок уже сорван — передумывать поздно. Когда в руках целая охапка — и подавно. Лань Чжань понимает, что все немного вышло из-под контроля, и спешно возвращается в свою комнату с добычей, стараясь никому по пути не попасться.       Спустя пару часов пышные хризантемы начинают жухнуть, их головки никнут, а лепестки смягчаются, и Лань Чжань осознает, что слишком поторопился со сбором. Он пробует заплести из части волос косу и украсить ее несколькими самыми маленькими бутонами. Отражение в бадье с водой говорит, что вышло нелепо и нарочито. И пусть все единодушно расхваливают его красоту, но он определенно не тот, кто будет красив в любом виде. Другое дело — А-Ин. Даже нечесаный, заспанный и с травой в волосах после дневной дремы где ни попадя, он непередаваемо прекрасен и естественен.       Лань Чжань решает оставить сооружение прически на Лань Хуаня и идет к нему гораздо раньше условленного времени. Ну как идет… скорее крадется с этим кошмарно заметным ворохом цветов в руках. Почти подобравшись к спальне старшего брата, он слышит звук приближающихся из-за поворота твердых шагов и безотчетно выбирает неслышно скользнуть в нее без стука, лишь бы не быть пойманным кем-то в таком щекотливом положении…       Опершись спиной о спешно притворенную дверь, Лань Чжань расслабляется и поднимает взгляд, дабы увидеть то, от чего ему хочется тут же умереть на месте или убить. Цветы рассыпаются по полу с громким шелестом, но его братья так увлечены друг другом, что ничего не слышат. Лань Чжань тоже глохнет — от громыхания собственного сердца, а лучше бы ослеп!       При беглом взгляде можно было бы решить, что старший брат зачем-то опустился в поклоне перед развязно сидящим на столике А-Ином. Однако Лань Чжань замечает и большую ладонь, крепко сжавшую оголенное в разрезе ханьфу аккуратное колено, и сладострастное выражение на лице зажмурившегося А-Ина, и беззвучное движение мягких карминных губ, округляющихся в выдохе, будто при игре на флейте: «Хуань».       Лань Чжань выметается из комнаты быстрее, чем его присутствие кто-либо из братьев обнаруживает, но в этом нет никакого смысла — цветы, без сомнения, выдадут его приход.       И пусть! Пусть они поведают двум недостойным молодым господам Лань о стыде!       Или о чем-то совершенно ином…